Фульвий поссорился с Кассием, затем Папа проснулся и поссорился с Фульвием. Все трое теперь разошлись дуться по разным комнатам.

«Это должно временно держать их под контролем. И что ты сделала, дорогая?»

«Я же тебе сегодня утром говорила: я римская матрона. Я купила капусту, чтобы они могли похмелье. Поэтому я сварила бульон».

«Они это сделали?»

«Нет. Они все ведут себя высокомерно».

Что ж, нас с Авлом это вполне устраивало. Мы поднялись на крышу с двумя подносами и вместе набросились на отменный капустный суп. К нам присоединился Альбия. Всё ещё расстроенный, Авл рассказал Альбии, как ему пришлось столкнуться с Гермием, отцом Гераса.

Удивительно, но затем он проговорился, как навестил Роксану. Если визит к ней был глупостью, то это ничто по сравнению с тем, чтобы рассказать об этом Альбии.

Произошло еще больше метаний и хлопанья дверьми.

В разгар этого урагана к нам нагрянул гость. Адвокат Никанор пришёл на очную ставку с Авлом. Именно тогда мы узнали, что подробности разговора нашего юноши с Роксаной уже не так секретны, как он того желал.

Придя к ней в покои, Авл взял на себя смелость рассказать Роксане, насколько удручён отец покойного Гераса. Он подробно рассказал о горе Гермия, его отчаянном стремлении получить ответы и желании получить компенсацию – всё это было вполне понятно, утверждал Авл. Деньги никогда не заменят Гераса, хорошего, умного и трудолюбивого сына, который…

был любим всеми - но признание в суде того, что Герас умер незаконно, помогло бы успокоить родителей

Горе. Закрутив засовы изо всех сил, Авл объявил, что скорбящий отец намерен подать в суд на Роксану за то, что она заманила Гераса на погибель. Единственным возможным сдерживающим фактором, утверждал Авл, могло бы стать её быстрое сотрудничество с моим расследованием и признание во всём, что произошло в ту ночь.

Когда мы с Авлом обсуждали это за козьим сыром, мы согласились, что это первоклассное доносительство. Блеф был оправдан. (Это был блеф; Авл на самом деле убедил Гераса

(Отец с грустью возвращается в Навкратис.) Когда имеешь дело с невнимательными свидетелями, небольшая ложь, помогающая их сломить, допустима, если не обязательна. Роксана сама напросилась.

Натравливание на неё пугал тоже дало результаты: она призналась Авлу, что видела кого-то в зоопарке той ночью, и, должно быть, убийцу. К сожалению, в темноте она не узнала его – или, по крайней мере, так она утверждала.

По ее словам, у нее было плохое зрение.

Мы с Авлом обсуждали, верим ли мы ей. Мы установили метку, чтобы, возможно, допросить её позже. Я полагал, что она умалчивает; Роксана, получив нужный стимул, вдруг всё-таки сможет назвать виновного. Как свидетеля, я беспокоился за её безопасность. Тем не менее, Авлу хватило здравого смысла предупредить её, чтобы она никому не рассказывала о том, что видела этого человека. Если убийца решил, что его опознали, это может быть опасно.

Я поздравил Авла с усердным исполнением нашего прекрасного долга. Никто из нас не ожидал, что после ухода Авла (после каких-то формальностей) (по его словам, он к ней так и не прикоснулся), Роксана, размышляя в одиночестве на своих пухлых шёлковых подушках, пересмотрит своё юридическое положение. Эта нелепая женщина тут же выскочила и обратилась к Никанору по поводу предполагаемого требования о компенсации.

«Она не так умна, как думает сама», — усмехнулась Елена. «И она гораздо глупее, чем думают все её любовники».

Елена выпалила это обвинение в присутствии Никанора.

Когда он покраснел, я любезно сказал ему: «Не обижайся. Формально, согласно твоим собственным свидетельским показаниям, ты не являешься любовником Роксаны, хотя я допускаю, что ты можешь считаться таковым, поскольку многие другие люди клялись, что ты хотел им быть».

Некогда учтивый ученый пригрозил лопнуть кровеносный сосуд.

Эмоции были настолько сильны, что он, должно быть, забыл, что я должен был оказать влияние на префекта по вопросу назначения, которого он тоже жаждал. «Ты мерзавец, Фалько! На что ты намекаешь?»

«Ну, вы вряд ли подходите для того, чтобы давать Роксане беспристрастные советы».

«Я могу сказать ей, что она жертва сфабрикованного обвинения! Могу предупредить её, что оно, безусловно, было выдвинуто по двусмысленным причинам, что делает недействительными любые доказательства, которые она была вынуждена предоставить вашему глупому помощнику».

«Не бойтесь, — сказал Авл с самой отвратительной сенаторской усмешкой. — Эту женщину никогда не вызовут в суд. Любой судья признал бы её безнравственной и, по её собственному признанию, близорукой».

«Она говорит, что ты угрожал ей Минасом из Каристоса!»

«Я лишь упомянул, что достопочтенный Минас — мой учитель».

«Выдающийся? Этот человек — мошенник. Чему он тебя учит?»

— издевался Никанор. — Рыбопотрошение?

Видимо, Минас научил Авла сохранять спокойствие во время жестокого перекрёстного допроса. Он терпеливо улыбнулся и промолчал.

«Она требует компенсации», — прорычал Никанор. Это лишь доказывает, насколько неразумно пускаться в юридические тяжбы, даже если цель — надавить на свидетеля. Одно тянет за собой другое. У нас не было времени возиться с судами, и уж точно не было свободных денег, чтобы всё это оплатить. «За нервный стресс, клевету и ложное обвинение».

«Конечно», — съязвил Авл. «И я предъявлю встречный иск — за удары и ушибы, причинённые свободному римскому гражданину, когда на меня набросилась развратная мадам».

«Она что?» — закричала Елена, изображая старшую сестру.

«Она бесстыдна, но я отбился от нее...»

И тогда мы узнали, с какой страстью хищный Никанор возжелал Роксану. Он издал рёв, вскочил со своего места, бросился на благородного юношу Камилла, схватил его за горло и попытался задушить.

XLVII

Шум был настолько сильным, что Фульвий, Кассий и Па выскочили из своих укрытий. Все они достаточно оправились от дурного настроения, чтобы ввязаться в бой, размахивая кулаками. Авл был в ярости, поэтому, оттащив Никанора, я прижал Авла к земле и попытался его урезонить. Сыну сенатора не нужна репутация кулачного бойца, даже если драка произошла не по его вине.

Если меня сочтут грубияном, то в Риме, где упрямый электорат всегда выбирает головорезов, нас, конечно, могут завоевать голоса, но мы были в Александрии, где нас просто презирали бы, как капризных иностранцев. Авл в какой-то момент вырвался от меня, но Елена прижала его к стене своим метким наставлением:

«Помни, дорогая, мы гости!» Он ударил меня по печени, но с ней был вежлив.

Никанор тоже отказался подчиниться, но пенсионерская банда его помыкала и оскорбляла. Они рывками спускали его вниз по лестнице, а затем издевались, пока он не сдался. Я строго сказал, что никто не собирается предпринимать никаких действий. «Помни, Никанор, ты только что доказал свою способность к насилию по отношению к молодому человеку, отвергшему ухаживания Роксаны, – так что любые присяжные поймут, что ты мог бы сделать, если бы застал Гераса в её объятиях». Папа хихикнул. Думаю, Никанор был достаточно спокоен, чтобы меня услышать. Чтобы мы не нападали, я отправил его в паланкине моего дяди.

Это было ошибкой, поскольку паланкин отсутствовал, когда он мне был нужен.

Тут Фульвий, Кассий и Па вдруг осознали, как сильно у них болят головы. Все легли, а Елена и Альбия подали им капустный бульон. Я был главным, поэтому, когда за Фульвием пришёл робкий гонец, юноша доложил мне: «Диоген сегодня вечером, как и договаривались, соберёт ваш урожай». К счастью, он был робок, как лесная мышь, и прошептал что-то тихим, приятным голосом. Только я знал, что он здесь.

Я не смог провести разведку даже с Авлом, иначе Фульвий и компания узнали бы об этом. Вместо этого я тихонько выскользнул из дома, никому ничего не сказав.

Конечно, бормочущий человек со злым глазом, Катутис, видел, как я уходил.

Встреча была назначена у Музея. Застенчивый мальчик указал мне дорогу. Диоген будет рядом с Библиотекой, не у главного здания, а в отдельном помещении рядом. Без транспорта мне пришлось идти пешком. Я шёл быстро. Это было не так-то просто. Был вечер; улицы были полны людей, которые шли домой, выходили на улицу, встречались с друзьями или коллегами, просто наслаждаясь атмосферой этого чудесного города. В этот час толпа была гуще, чем днём.

Как обычно, когда я только отправился в путь, мне показалось, что за мной следует Катутис, хотя к тому времени, как я добрался до территории Мусейона, я потерял его из виду. Там собралось довольно много прохожих, любующихся садами и слоняющихся по колоннадам. Я видел прохожих, включая несколько молодых семей, а также мужчин, очевидно, учёных, ни одного из которых я не узнал. Дневной жары хватало лишь на то, чтобы сделать пребывание приятным. Небо всё ещё было голубым, хотя его насыщенный цвет вот-вот должен был испариться, когда солнце, зависнув в воздухе, скрылось за зданиями. Ничто в мире не сравнится с…

Атмосфера прибрежного средиземноморского города долгим прекрасным вечером; я понял, что Александрия — одна из лучших.

Я отправился в Великую библиотеку. Она, конечно же, была заперта. Любая слабая надежда встретить Пастоуса угасла. Он давно ушёл, вернулся домой, туда, где жил, и туда, где жил. Я остался один на один со всем этим.

За библиотекой располагались различные вспомогательные здания; в конце концов я понял, о каком пристройке мне рассказывали. Она была того же возраста, что и основные читальные залы, хотя и значительно меньшего размера и гораздо менее богато украшена.

Должно быть, это хранилище свитков или мастерская, где, возможно, ремонтировали повреждения или каталогизировали. Я постоял снаружи немного, наблюдая и прислушиваясь.

Здесь, за монументальным комплексом и элегантной, парадной территорией, почти никого не было. Здесь были гравийные дорожки, подсобные помещения, пункты выдачи и мусорные контейнеры. Если бродяги забредали на территорию Мусейона по ночам, то именно здесь они и ночевали. Пока нет; ещё слишком рано. Публика сюда тоже не заглядывала. Это место было достаточно уединённым для одиночек или влюблённых, но всё же непривлекательным. Тишина была неприветливой, а уединение пугающим.

Я сам чувствовал себя чужаком, нарушителем.

Иногда мгновение заставляет тебя затаить дыхание. Сомнения овладевают тобой. Боже мой, зачем я взялся за эту работу?

Ответ был. Если вы, как и я, родились в бедной семье на римском Авентине, вариантов было очень мало.

Мальчика, отец которого занимался торговлей, могли ввести в гильдию и, возможно, предоставить ему возможность посвятить всю жизнь упорному труду в каком-нибудь неблагодарном деле; для этого требовалось представление – а у меня отец отсутствовал. Дедушки отсутствовали. Дяди были слишком стары или не имели приличных связей. (Горький пример – Фульвий, который в то время был далеко, резвился на горе Ида, надеясь кастрировать себя в знак религиозного почтения…) Единственная альтернатива казалась подростку подходящей: армия. Я вступил, но обнаружил, что в легионе…

жизнь, ни кровавая трагедия войны, ни подсчет сапог и кастрюль в комедии мира меня не устраивали.

И вот я здесь. Независимый, самозанятый, с работой, полной вызовов, но при этом ведущей безумную жизнь. Доносительство было приемлемо только для тех, кто любил часами стоять в дверном проёме, пока все здравомыслящие люди уютно сидели дома, наслаждаясь ужином и беседами перед сном, любовью или и тем, и другим.

Это мог быть я. Я мог бы научиться пользоваться счётами или стать резчиком тюленей; я мог бы таскать брёвна или торговать яблоками. Я мог бы быть хлебопеком и кочергой в пекарне или разносчиком потрохов у мясника. Прямо сейчас я мог бы сидеть в плетёном кресле с напитком на столике и читать отличный свиток.

Казалось, ничего не происходит, но я был терпелив.

Насколько я знал, я наблюдал мошенничество, ничего опасного.

На мне были приличные ботинки, в одном из них заткнут нож, а ремень, который я так любил, был на мне. Погода была прекрасная. Ночь только начиналась. Я был чист и сыт, ногти подстрижены, мочевой пузырь пуст, а в кошельке лежали деньги. Никто из близких не знал, где я, но в остальном дела у меня обстояли сравнительно неплохо.

Как только я прибыл, я заметил у стены здания скромно припаркованную, типичную александрийскую лошадь, между оглобель типичной александрийской повозки. Казалось, она осталась без присмотра. Белоснежный конь с вывернутыми коленями ждал, опустив голову, как обычно, с полупустым ртом в носовом мешке, хотя и не ел. Он был худым, но явно не страдал. Возможно, люди его любили. Возможно, после долгого дня и полночи, когда его слуга подрабатывал, он возвращался домой в сносную конюшню, где вода в его старом ведре была не слишком грязной, а сено в яслях – более-менее приличным. Он был рабочей лошадью. Его не баловали, хотя никто не хотел причинять ему страдания. Он вел жизнь, которую…

мастер вел: упорный труд, который он всегда знал и который будет продолжаться до тех пор, пока он не сломается и не прекратит существование.

Рядом, в затененном проеме, была приоткрыта дверь.

Наконец из двери, пошатываясь, вышел мужчина, таща за собой нагруженную ручную тачку. Сначала он двигался задом наперед, чтобы перетащить тачку через неровный порог. Затем он повернулся и подтолкнул ее к задней части тележки, где начал медленно выгружать небольшие узлы и класть их на тележку. Вскоре за ним последовал второй мужчина и еще медленнее перетащил еще больше узлов. Им пришлось неловко тянуться через задний борт. Ни один из них не подумал залезть и забрать вещи у своего коллеги, чтобы им было легче их упаковать. Никто не потрудился опустить задний борт. У них не было мешков, чтобы собрать вещи, которые они перекладывали, и они брали их по два или по три за раз.

Это был утомительный процесс.

Прежде чем вернуться в дом за новой поклажей, они оба подошли и погладили лошадь. Она наклонила к ним голову, чтобы они могли что-то пошептать в её шевелящиеся уши. Можно было бы назвать это умилением, хотя тот, кто их нанял, вряд ли бы так сказал. Одна из них начала есть булочку.