«пили мятный чай». Другой набор висел в его кабинете для сотрудников. Херей и Хатеас, вероятно, забрали его, когда навещали Собека, чтобы уложить его спать, но потом сказали, что вернули. Однако, пока Филадельфион отдыхал, кабинет оставался открытым, так что кто угодно мог снова забрать ключи.

Я спросил о полукозле. Корм для разных хищников брали у местных мясников, в основном из нераспроданного скота, который был на обороте. До использования мясо хранилось в сарае, который держали на замке, чтобы бедняки не воровали его для еды.

Ключ был в той же связке, что хранилась в офисе.

В отчаянии я отправился разыскивать Авла, чтобы отвезти его на поздний обед.

Елена Юстина пришла с той же идеей, когда я шёл в библиотеку. Мы пошли все вместе, вместе с Пастусом, который повёл нас в рыбный ресторан, который он нам порекомендовал. По дороге я успокоился. Не было никакой нужды, чтобы Елена бросала на меня этот взгляд, словно говоря: «Не говори Пастусу о своей…» Мнение о паршивых иностранных рыбных ресторанах. А именно: никогда не знаешь, что есть, потому что у рыбы везде разные названия; официанты обучены грубить, слепо терпеть и мошенничать со сдачей; и что есть рыбу за границей — это быстрый способ испытать ту самую убийственную диарею, которой славится этот город. Однако Пастоус был прав. Ресторан был хороший. Из него открывался захватывающий вид на Западную гавань, где сегодня рассеялся туман, и мы увидели маяк. Среди более загадочных названий были узнаваемые виды — сельдь, макрель и лещ.

За едой Авл и Пастос рассказали нам с Еленой, что им удалось узнать из записных дощечек старика. Они были полны жалоб. Нибитас оставил какую-то беспорядочную кашу. Почерк у него был особенно размашистый.

Он не только писал слова без пробелов, но его курсив часто превращался в нечто большее, чем одно длинное слово.

волнистая линия. Иногда он также использовал папирус обратной стороной вверх.

«Ты знаешь папирус, Фалько, — объяснил Пастоус, искусно разбирая рыбу, которую он назвал тилапией. — Его делают, нарезая тонкие полоски тростника, затем накладывая два слоя крест-накрест; первый идёт сверху вниз, следующий — сверху, из стороны в сторону. Эти слои сжимаются до полного срастания; чтобы сделать свиток, листы склеивают так, чтобы каждый перекрывал правый. Лучше писать на той стороне, где волокна идут вбок, а стыки легко пересекаются. Это удобно для пера, но если перевернуть, перо постоянно будет задевать зазубрины. Почерк получается грубым, а чернила расплываются».

Я позволил ему рассказать мне всё это, хотя на самом деле я и сам это знал. Должно быть, я так наслаждался обедом, что это меня успокоило. «Значит, Нибитас начал путаться?»

«Очевидно, так было уже много лет», — заявил Авл.

«И можете ли вы понять, что он делал?»

спросила Елена.

«Составление энциклопедии всех известных в мире животных.

Бестиарий.

«Все, — уточнил Пастоус с некоторым благоговением, — от эгикампоев

(этрусский)

рыбий хвост

коз)

и

то

«Пардалокампы (этрусские пантеры с рыбьим хвостом), сфинкс, андросфинкс, феникс, кентавр, циклоп, гиппокамп, трехголовый Цербер, быки с бронзовыми копытами, Минотавр, крылатый конь, металлические стимфалийские птицы вплоть до Тифона — крылатого великана со змеиными ногами».

«Не говоря уже о Сцилле», — мрачно добавил Авл, — «помеси человека, змеи и волка, у которой змеиный хвост, двенадцать волчьих ног и шесть волчьих голов с длинными шеями».

«И, конечно же, легендарный катоблепас?» Я тоже мог бы похвастаться.

«Что бы это ни было», — подтвердил Пастоус, и его голос звучал так же подавленно, как и у Авла.

«Скорее всего, гну».

«Что?» — Авл бросил уничтожающий взгляд.

«Гну».

«Н-кто-нибудь когда-нибудь видел такое?»

«Насколько мне известно, это Гн-от»

Пастоус оставался серьёзным. «Метод старика неприемлемо научен. Нибитас написал странную смесь: он включил как истинные технические данные, так и надуманные глупости».

Если бы такая коллекция была доступна другим, она была бы опасна. Качество лучших фрагментов убедило бы читателей, что мифам можно доверять, как фактам.

«Ему, очевидно, удалось хорошо себя выдать», — сказал Авл.

«Он переписывался с учёными всего образованного мира -

даже какой-то старый человек по имени Плиний в Риме, какой-то друг императора, советовался с ним вполне серьезно».

«Лучше предупредить его», — предложила Хелена.

«Не вмешивайся», — посоветовал ей Пастоус, улыбаясь. «Эти преданные своему делу учёные могут оказаться на удивление неприятными, если им перечить».

«Нибитас когда-нибудь ломался?»

«Иногда он становился очень возбужденным».

«Над чем?» — спросил я.

«Он чувствовал, что мелочи были плохо организованы. У него были высокие стандарты, возможно, стандарты прошлого».

«И он пожаловался?»

«Постоянно. Возможно, он был прав, но он так злился и так много жаловался, что в конце концов никто не воспринимал его всерьёз».

Это заставило меня задуматься. «Ты помнишь хоть одну из этих жалоб, Пастус? Кому он жаловался, можешь сказать?»

«Библиотекарь. Он в последнее время сильно приставал к Теону, хотя я не могу сказать, о чём именно. Я подслушал их разговор, но это была лишь часть; думаю, они заметили, что я рядом, и оба понизили голоса. Нибитас, старик, яростно фыркнул: « Я… » перейду

Голову свою, Директору!» Теон не пытался его остановить; он лишь ответил довольно печальным голосом: «Поверь мне, не будет никакого смысла ». Пастоус помолчал. «Фалько, это важно?»

Я мог только пожать плечами. «Как я могу судить, не зная предмета?»

Елена наклонилась вперёд: «Пастоус, как вы думаете, библиотекарь был расстроен этим разговором?»

«Казалось, он был в глубоком унынии», — серьезно ответил Пастоус.

«Как будто полностью побежден».

«Ему было все равно?» — спросил Авл.

«Нет, Камилл Элиан; я чувствовал, что он очень заботится. Он словно подумал: пусть Нибитас поднимает шум, если ему хочется».

Отговорить Нибитаса было слишком сложно. Разговор с директором ничего не дал бы, но и терять было нечего.

«Не кажется ли вам, что сам Библиотекарь, возможно, уже поднимал эту тему — какой бы она ни была — с Филетом, но безуспешно?»

Пастоус задумался. «Вполне вероятно, Фалько».

Я осторожно поковырял в зубах. «Сегодня утром я видел Филита, когда он выходил из библиотеки. Разве это в его стиле — наносить визиты?»

«В обычное время — нет, хотя с тех пор, как мы потеряли Библиотекаря, он приходит к нам. Он ходит. Он осматривает свитки. Он спрашивает, нет ли каких-то проблем».

«Можно сказать, это была хорошая практика!» — пробормотала Елена, будучи справедливой.

Я усмехнулся. «Или думаю, что он что-то задумал! Что подразумевается под осмотром свитков?»

«Разглядываю полки. Делаю небольшие заметки на планшете.

«Задавать сотрудникам вопросы, которые они считают каверзными, чтобы проверить, выполняют ли они свою работу».

«Как это?»

«Он заказывает необычные книги — старые произведения, материалы на необычные темы, а когда мы их получаем, он просто делает одну из своих заметок и отправляет их обратно, чтобы их расставили по местам».

«Хм. Пастоус, что ты знаешь о человеке по имени Диоген?»

Прежде чем ответить, Пастус положил нож в миску и отодвинул пустую миску. Он произнёс это очень официально: «Я не имел с этим человеком никаких дел. Поэтому я ничего против него не имею».

Авл заметил это и слегка усмехнулся. «Но ты считаешь, что должен быть настороже!»

Пастоус улыбнулся в ответ. «А стоит ли?»

Я сказал: «Когда я впервые увидел этого Диогена, я сразу почувствовал, что мне не понравится то, что он сделал. Иногда люди действуют подобным образом. Иногда им просто не везёт, что они производят такое плохое впечатление, но иногда интуиция, которую они внушают, оказывается совершенно верной».

«Кто он?» — спросила Елена.

«Филит называет его продавцом свитков».

«Он тоже покупает», — произнес Пастоус с выражением бесконечной грусти.

Он уперся обеими ладонями в край стола, за которым мы сидели, и пристально смотрел на доску, находившуюся примерно в футе от его рук, не встречаясь ни с кем взглядом.

Я тихонько присвистнул. Затем, разделяя его сожаление, сказал:

«Не говорите мне: он пытается купить свитки из Библиотеки?»

«Я слышал это, Фалько».

«Раньше Теон его подкалывал, а режиссер смотрит на это иначе?»

«Что бы ни делал Филет, — ответил Пастоус, и голос его стал необычайно мягким, — я понятия не имею. Я ниже того уровня, на котором столь важный человек мог бы делиться своим доверием».

Он был администратором библиотеки. Его жизнь там была тихой, размеренной и в целом свободной от тревог и волнений.

Он работал с мировыми знаниями, с абстрактным понятием; это могло вызвать разногласия, хотя редко доходящие до физического насилия. Если сотрудники библиотеки когда-нибудь увидят, как на кого-то нападают…

И конечно, это должно было произойти, ведь они имеют дело с публикой, с разъярённой компанией – обычно это внезапный, необъяснимый всплеск эмоций у психически неуравновешенного человека. Библиотеки действительно привлекают таких людей; они служат для них убежищем.

Однако преднамеренный вред библиотекарям почти никогда не причиняется.

Они знают, кто тратит время, кто ворует книги, кто проливает чернила и оскверняет великие произведения, но они не являются целями для киллеров. Поэтому было ещё страшнее, когда этот открытый, несомненно честный человек наконец поднял глаза и посмотрел на меня прямо.

«Я подслушал ещё кое-что, Дидий Фалько. Я слышал, как Теон предупреждал старика: «Послушайся моего совета и... Молчи. Не потому, что эти вещи нужно скрывать.

- на самом деле, этого не должно было быть, и я пытался исправить ситуацию.

Но тот, кто уронит белый платок, чтобы начать эту гонку, Мой друг Нибитас должен быть храбрым человеком. выскажется, подвергнет себя самой серьезной опасности».

«Фалько, я не могу не вспомнить, — тихо закончил Пастоус, —

«что оба мужчины, которые вели этот разговор, теперь мертвы».

Мы прекрасно пообедали. Потом я сказал, что хозяин, должно быть, был двоюродным братом библиотекаря и поэтому оказал нам особое внимание.

«Нет, Фалько. Меня здесь не особо знают», — серьезно ответил Пастоус.

XLII

Я передал Авлусу деньги в качестве платы за обед и отвёл Пастуса в сторону. «Будь очень осторожен. Теон был прав: выступать против начальства всегда рискованно. Я очень недоволен тем, с чем мы здесь имеем дело».

Если этот Диоген был замешан в тёмных делах, при поддержке и поощрении директора Мусейона, и если Теон и Нибитас узнали об этом, это многое объяснило бы. Как минимум, неприятные предчувствия. Но Филет вполне мог заявить, что как директор он имеет полное право распродавать свитки, если, по его мнению, они больше не нужны. Кто мог отменить его решение? Вероятно, только Император, но он был слишком далеко.

То, что происходило, могло быть всего лишь грязным делом. Филет мог выбрасывать работы авторов, которых он лично ненавидел, дискредитированные материалы, устаревшие книги, которые больше никогда не будут открыты. Он вполне мог бы назвать это рутинной уборкой. Любые разногласия по поводу философии, лежащей в основе этого, могли бы разрешиться сами собой, когда будет назначен новый библиотекарь. В любом случае, если бы отсеивание произведений было решено считать чем-то большим, чем просто неортодоксальным, если бы оно было признано неправильным, то Веспасиан мог бы издать указ о том, что никакие свитки из Великой библиотеки никогда не должны продаваться. Только одно удерживало меня от немедленной рекомендации: Веспасиану, известному своей скупостью, эта идея могла бы понравиться. Он, скорее всего, настоял бы на том, чтобы свитки продавались большими тиражами, а все вырученные деньги отправлялись бы ему в Рим.

Можно было бы предположить, что если Филет действительно продавал свитки Диогену, то доход шёл на общее благо Мусейона или библиотеки. Но если Филет тайком выносил книги и забирал деньги себе, это было другое дело. Это было воровство, без сомнения.

Никто этого не предполагал. Никто не предоставил мне никаких доказательств. Но, возможно, им и в голову не приходило, что Директор способен на такое.

Могло быть и хуже. Проблемы с продажей свитков могли привести к мошенничеству. Недавно в Библиотеке погибли два человека. Мне нужны были самые веские доказательства, чтобы предположить, что причиной их смерти стало мошенничество со свитками. Большинство людей просто рассмеялись бы. Развивая мои подозрения, я бы действовал через директора, поскольку он, похоже, был в этом замешан. Это означало обратиться к римскому префекту.

Я не был глупцом. Пока я не найду доказательств, это было исключено.

Я взял с Пастуса обещание просто наблюдать. Если он увидит Диогена в Великой библиотеке, он должен был немедленно предупредить Авла или меня. Если Директор снова появится, Пастус должен был тайком наблюдать за тем, что делает Филет, и записывать свитки, которые тот просил показать.

Авл и Пастос ушли дочитывать документы старика. Я отвёз Елену домой к дяде. Мне хотелось обсудить с ней наедине другой аспект этой истории: Диоген был связан с дядей Фульвием.

«Если Диоген торговец, — размышляла Елена, — он мог вести всевозможные коммерческие операции со многими людьми. Из этого не следует, что его деятельность в Библиотеке связана и с вашим дядей».

«Нет, и солнце никогда не заходит на западе».

«Марк, мы могли бы спросить об этом Фульвия».

«Проблема с Фульвием в том, что даже если он совершенно невиновен, он даст нам каверзный ответ из принципа. И что мне делать, дорогая, если я узнаю, что это афера, и в ней замешан член моей семьи? Возможно, даже не один».

«Ты думаешь о Кассии?»

«Нет», — мрачно ответил я. «Я имел в виду Па».