Ещё одна причина, по которой мы поспешили принять приглашение дяди: мы приехали как можно раньше в этом году.

Скоро Хелена перестанет быть подвижной, наши матери будут настаивать, чтобы она оставалась дома, и если мы дождёмся окончания родов, то, как мы надеялись, появится ещё один ребёнок, которого мы сможем таскать с собой. Двух было вполне достаточно, а наличие дома родственника, где их можно было бы оставить, было настоящим благом. Возможно, это был последний раз, когда можно было осматривать достопримечательности на ближайшие десять или двадцать лет. Мы с головой окунулись в это.

В Александрии было две главные улицы, каждая шириной в двести футов. Да, вы правильно прочитали: достаточно широкие, чтобы великий завоеватель мог пройти по ним всем своим войском, не опасаясь, что толпа обгорит солнце, или чтобы он мог проехать на нескольких колесницах в ряд, беседуя со своими знаменитыми полководцами, восседавшими на своих квадригах. Улица Канопус, обрамленная мраморными колоннадами по всей длине, была самой длинной; на её западном конце находились Лунные ворота, а на восточном – Канобские ворота.

Мы добрались до него где-то посередине, откуда ворота показались бы лишь далекими точками, если бы мы могли смотреть сквозь толпу.

Улица Канопус, проходившая через королевский квартал, пересекалась с улицей Сома, названной в честь гробницы, куда было перенесено забальзамированное тело Александра Македонского после того, как он умер от ран, усталости и пьянства. Его наследники боролись за право обладания его останками; первый из

Птолемеи схватили тело и привезли его, чтобы прославить Александрию.

Если гробница Александра показалась нам довольно знакомой, то лишь потому, что Август скопировал её для своего мавзолея, украсив его кипарисами на круглых террасах. Мавзолей Александра был значительно больше и стал одним из самых высоких зданий в центре города.

Естественно, мы вошли и осмотрели знаменитое тело, покрытое золотом и лежащее в полупрозрачном гробу.

В настоящее время крышка гроба была запечатана, хотя стражники, должно быть, позволили Августу войти после битвы при Акциуме, потому что, когда этот негодяй притворился, что выражает почтение, он отломил Александру часть носа. Мы могли различить лишь размытые очертания героя. Гроб больше походил на листы талька, чем на формованные оконные стекла. В любом случае, его нужно было протереть губкой. Поколения зевак оставили размазанные отпечатки пальцев, а песок занесло повсюду. Учитывая, что прославленному останку было почти четыреста лет, мы не жаловались на отсутствие более близкого контакта.

Мы с Еленой остроумно подискутировали о том, почему Октавиан, внучатый племянник Юлия Цезаря, взял на себя смелость уничтожить лучшую черту Александра — нос, столь великолепно воплощенный в изящных статуях его прирученного скульптора Лисиппа.

Октавиан/Август был несносным и самодовольным, но у многих римских патрициев были эти недостатки, и они не нападали на трупы. «Возмутительно», — объяснила Елена. «Все полководцы вместе. Один из парней. «Ты, может, и великий, но я могу ущипнуть тебя за нос!» — О боже, смотри; он оторвался в руке Октавиана Цезаря... Быстро, быстро; приклей его обратно и надейся, никто не заметит». Не смущаясь условностей, моя дорогая наклонилась как можно ближе к непрозрачному куполу и попыталась разглядеть, не приклеили ли смотрители нос обратно.

Нас попросили отойти.

Сома была лишь одной из достопримечательностей грандиозного комплекса Мусейон. Храм Муз располагался на обширной территории регулярных садов, среди которых возвышались феноменальные здания, посвящённые науке и искусству. При нём был зоопарк, который мы оставили на другой день, когда сможем взять детей. Здесь также находились легендарная библиотека и другие прекрасные места, где жили и питались учёные. «Без налогов», – сказала Елена. «Всегда стимул для интеллектуалов». Я ещё не был готов исследовать оазис науки. Мы освежились, прогуливаясь среди тенистых террас и водоёмов, любуясь похожими на аистов ибисами, которые опускали свои изогнутые клювы в изящные каналы, где цвели ярко-синие лотосы. Я сорвал распустившийся бутон, чтобы подарить Елене; его аромат был восхитительным.

Позже мы пошли к морю. Мы вышли к концу узкой дамбы, соединявшей материк с островом Фарос. Эта дамба называлась Гептастадионом, потому что её длина составляла семь греческих стадиев — около четырёх тысяч футов, как я прикинул на глаз — больше, чем мы планировали преодолеть в тот день.

С причала в Великой, или Восточной, гавани открывался прекрасный вид на маяк. Вчера, когда мы приплывали, мы были слишком близко, чтобы как следует его рассмотреть. Теперь мы могли оценить, что он стоит на отроге острова, окруженный декоративной оградой. Общая высота маяка составляла около пятисот футов. Это было самое высокое рукотворное сооружение в мире, трёхэтажное: огромный квадратный фундамент поддерживал изящный восьмиугольник, на котором, в свою очередь, располагалась круглая фонарная башня, увенчанная огромной статуей Посейдона.

В Италии маяк в Остии был построен по тому же образцу, но мне пришлось признать, что это была не более чем слабая имитация.

Часть острова Фарос вместе с гептастадионом образовывала огромный рукав вокруг Большой гавани. На берегу, где мы находились, располагались различные причалы; некоторые окружали защищенные стоянки. Справа от нас, рядом с тем местом, где мы остановились у Фульвия, находился еще один.

Мыс Лохиас замыкал круг. На этом знаменитом полуострове, как мы знали, стояли многие из старых царских дворцов, излюбленных местами Птолемеев и Клеопатры в давние времена. У них была частная гавань и собственный остров, который они называли Антиродом, потому что его великолепные памятники могли соперничать с Родосскими.

Основная часть острова Фарос поворачивала в противоположном направлении, образуя защитный мол вокруг Западной гавани. Она была даже больше Великой гавани и была известна как порт Эвност, с внутренним бассейном Киботос, предположительно полностью созданным человеком. Далеко позади нас, по другую сторону города, находилось озеро Мареотис, огромный внутренний водоём, где ещё больше причалов и причалов обслуживали экспорт папируса и других товаров, производимых вокруг озера.

Для римлян все это было шоком.

«Мы так привыкли считать Рим центром торгового мира!» — восхищалась Елена.

«Легко понять, почему Александрия могла представлять такую угрозу.

Представьте, что Клеопатра и Антоний выиграли битву при Акциуме. Мы могли бы жить в провинции Египетской империи, а Рим — всего лишь какой-нибудь захолустной глуши, где некультурные туземцы в грубых племенных одеждах упорно говорят на латыни, а не на эллинском греческом». Я содрогнулся.

«Туристы ринулись бы прямиком через наш город, стремясь изучить любопытную цивилизацию древних этрусков. Всё, что им осталось бы сказать о Риме, – это то, что крестьяне грубы, еда отвратительна, а санитария ужасна».

Елена хихикнула: «Матери предупреждали впечатлительных дочерей, что итальянские мужчины могут выглядеть красивыми, но делали их беременными, а затем отказывались покидать свои огороды в Кампанье».

«Даже если дядя девушки предложит парню хорошую работу на фабрике папируса!»

Возвращаясь домой, мы прошли мимо огромного Эмпориума, по сравнению с которым центральный римский склад казался скоплением капустных лавок. Рядом с набережной мы увидели Цезарий Клеопатры. Этот памятник Юлию Цезарю, в то время ещё не достроенный, стал убежищем, куда царица принесла раненого Марка Антония, пытавшегося покончить с собой в его собственном убежище – Тимониуме, ещё одном впечатляющем памятнике у гавани. Затем Цезарий стал местом её самоубийства, когда Клеопатра прервала надежды ликующего Октавиана покрасоваться ею во время своего торжественного триумфа. Уже за одно это мне понравилась эта девушка.

К сожалению, Октавиан превратил Цезарий в святилище своей ужасной семьи, что испортило его. Его охраняли огромные старые обелиски из красного гранита, которые, как нам сказали, он привёз откуда-то из Египта. В этом было одно из преимуществ этой провинции. Здесь было полно экзотических садовых украшений. Не будь эти обелиски таким мёртвым грузом, Август, несомненно, отправил бы их в Рим. Они так и просились в модные ландшафтные сады.

Мы смотрели на Цезарь и испытывали острую боль от соприкосновения с историей. (Поверьте, это очень похоже на острую боль от желания сесть и выпить холодной воды.) Мы нашли гигантского сфинкса, к львиной лапе которого мы могли лишь слабо прислониться, пока стража не прогнала нас. Елена изо всех сил убеждала меня, что таинственность Клеопатры проистекала не из красоты, а из остроумия, живости и обширных интеллектуальных познаний.

«Не разочаровывайте меня. Мы, мужчины, представляем, как она прыгала на благоухающих атласных подушках, совершенно раскованная».

«О, римские полководцы любят думать, что соблазнили умную женщину. Тогда они могут обманывать себя, думая, что сделали это ради её же блага», — насмешливо сказала Елена.

«Что-то менее фригидное, чем жена среднестатистического полководца, показалось бы Цезарю и Антонию чем-то соблазнительным. Час

«Бросание Клео скипетра в потолок и выполнение эротических сальто назад выглядели бы весьма мило».

«И царица Нила могла пощекотать им нервы, одновременно демонстрируя, как она разбирается в естественной философии и свободно говорит на иностранных языках».

«Я не имел в виду лингвистические способности, Хелена».

«Что — даже не крикнуть: «Еще! Еще, Цезарь!» на семи языках?»

Мы отправились домой отдохнуть. Вечером нам понадобились силы. Нам предстоял официальный ужин с высокопоставленным лицом.

Это было ничто.

Прежде чем все началось, согласно правилам дома моего дяди, нам пришлось уговорить Джулию и Фавонию лечь спать гораздо раньше, чем им хотелось, и оставаться там.

IV

Кассиус полностью отдался этому вечеру. Большая часть его усилий увенчалась успехом. Украшения и некоторые блюда были великолепны.

Он подавал рыбу на гриле в александрийском соусе. Хотя Кассий считал это комплиментом Египту, я подумал, что любой местный гость непременно сочтет этот рецепт не дотягивающим до любимого рецепта его матери. Кассий просил сообщить ему, что тернослив без косточек теперь стал клише, и все, кто хоть что-то из себя представлял, добавляют в соусы изюм…

С другой стороны, Кассий прошептал, что ему никак не удавалось вовремя обучить поваров готовить изысканные блюда римской кухни. Он боялся, что кондитер зарежет его, если попросит попробовать. Хуже того, он подозревал, что кондитер предчувствовал возможность смены рецепта и, возможно, уже отравил жареные медовые лепёшки. Я предложил Кассию съесть одну, чтобы проверить.

Библиотекарь действительно пришёл, хотя и опоздал. Нам пришлось целый час терпеть волнение Фульвия, который думал, что...

был оскорблён. Затем, пока мужчина снимал обувь и устраивался поудобнее, Фульвий сделал нам вид, что опоздания здесь в порядке вещей, – комплимент, подразумевающий, что гость настолько расслаблен, что не чувствует времени… или что-то в этом роде. Я видел, как Альбия смотрит на меня широко раскрытыми глазами; её уже поразил наряд моего дяди – свободный обеденный халат из ярко-шафранового газа, который называется «синтез». По крайней мере, библиотекарь принёс Фульвию в подарок инжир в горшках, что решило бы проблему с десертом, если бы Кассий свалился после моей дегустации.

Его звали Теон. Внешне он выглядел вполне прилично, но его одежда уже две недели как задержалась в прачечной. Она никогда не была стильной. Его повседневная туника висела на худом теле, словно он никогда толком не ел, а борода была редкой и клочковатой. Либо ему слишком мало платили, чтобы соответствовать его почётному положению, либо он был от природы неряхой. Будучи прирождённым циником, я предположил последнее.

За ужином Кассий украсил нас всех особыми гирляндами, а затем аккуратно рассадил. Предполагалось, что нам подадут три официальных блюда, хотя обслуживание было странным, и различия между ними стали размытыми. Тем не менее, мы старательно придерживались правильного графика беседы. Закуски были переданы моей группе во время путешествия. Елена, выступая в роли нашего оратора, произнесла шутливую речь о погоде, капитане корабля наёмников и нашей остановке на Родосе, кульминацией которой стало изучение гигантских обломков упавшего Колосса и каменного и металлического каркаса, который удерживал бы его в вертикальном положении, если бы не землетрясение.

«У вас здесь часто бывают землетрясения?» — спросила Альбия дядю Фульвия на очень тщательном греческом. Она изучала язык и ей было поручено практиковаться. Никто бы не подумал, что эта серьёзная и аккуратная юная девушка когда-то бродила по улицам Лондиниума, как мальчишка, умеющий плевать.

«Убирайся, извращенец!» на большем количестве языков, чем изящно говорила Клеопатра. Мы, приёмные родители, смотрели на неё с гордостью.

Елена составила греческий разговорник для нашей приёмной дочери, включая вопрос, на который Альбия любезно взялась разрядить обстановку. Я порадовала компанию новыми примерами. «Следующий продолжает вулканическую тему: Прошу прощения за то, что мой муж пукнул за обеденным столом; он… » «имеет разрешение от императора Клавдия. Сноска напоминает нам, что это правда; все римские мужчины пользуются этой привилегией благодаря нашему часто оклеветанному бывшему императору. Была веская причина, по которой Клавдий был обожествлён».

Альбия вернула благопристойность в разговор: «Моя любимая фраза — « Пожалуйста, помогите; мой раб скончался от солнечный удар в базилике!

Елена улыбнулась. «Вайль, я особенно гордилась: можешь ли ты направить меня к аптекарю, который продает недорогие мозольные пластыри? Далее следует: если мне что-то понадобится более деликатная натура, могу ли я доверять ему и его сдержанности?