«Итак, каков ваш тезис?»

«У меня не было никаких инструкций для диссертации». Откидывая назад волосы, Авл знал, как выглядеть неудовлетворительным студентом.

«Авл, вдохновляйся своей областью интересов. Тебе нужно найти какую-нибудь ранее нетронутую тему и заняться ею самостоятельно. Возможно, ты был никудышным информатором на уровне улицы, но теперь ты приукрашен дорогим образованием, так что мы ожидаем лучшего… Просто спроси меня, прежде чем убежать и потратить кучу сил, на случай, если я сочту твоё исследование бесполезным – или захочу присвоить его себе. Кажется, ты упомянул плагиат».

«О, есть история, которую, кажется, знают все здесь.

Некий Аристофан Византийский, некогда директор Мусейона...

«Не афинский ли это драматург по имени Аристофан?»

«Я сказал Византия; постарайся быть начеку, Фалько. Аристофан, Директор, систематически читал каждый свиток в библиотеке.

Благодаря своей известной читательской привычке его пригласили выступить в качестве судьи на поэтическом конкурсе перед королём. Выслушав все работы, он обвинил студентов в плагиате.

Когда его попросили это доказать, он обежал всю Библиотеку, направляясь прямо к полкам, где лежали нужные свитки. Он собрал их полностью по памяти и показал, что все работы, представленные на конкурс, были скопированы. Думаю, эту историю рассказывают начинающим учёным как грозное предостережение.

«Они будут мошенничать? Ужасно!»

«Несомненно, это продолжается до сих пор. Филит не может знать. Если у вас нет человека подходящего калибра, кто сможет определить, является ли работа оригинальной или это откровенная кража?»

Я задумался. «Люди хорошо отзываются о Теоне. Есть ли какие-нибудь признаки того, что он обвинял кого-то из учёных в плагиате?»

«Это было бы отличным решением», — признал Авл.

«К сожалению, никто не знает, что он это сделал».

«Вы спросили?»

«Я дотошен, Фалько. Я вижу логические связи».

«Не снимай локоны... Хотел бы я знать, смотрел ли Теон в ту ночь на Пинаке».

— Да, был. — У Авла была раздражающая привычка утаивать информацию, а затем вставлять ее в разговор, как будто я и так должен был ее знать.

«Как вы можете это сказать?»

Он вытянул свои крепкие ноги. «Потому что».

«Да ладно, тебе же не три года! Потому что что, ты, летучая мышь?»

«Сегодня утром я добрался до библиотеки до ее открытия, уговорил всех войти и нашел маленького раба с вывернутыми наизнанку коленками, который всегда убирает комнату».

Я сдержался. Я имел дело с Авлом уже несколько лет.

Когда он давал мне отчет, ему всегда приходилось делать это самому.

Выглядеть хорошо. Простое изложение фактов было бы слишком простым, но в целом это был бы хороший отчёт. Я немного потренировался, систематически растягивая суставы и добавляя массаж головы, просто чтобы показать, что умею терпеть.

«Раз!» — Авл любил порядок. «Когда он впервые появился в тот день со своими губками, комната была заперта. Два!» Он вернулся после того, как кто-то вломился в комнату и обнаружил тело.

Ему было приказано убраться.

«Как давно ты это знаешь?» — прогремел я.

«Только сегодня»

«Как долго я нахожусь в этой комнате, и вы мне не сказали?»

«Философ, факт обретает сущность только тогда, когда Маркус Дидий Фалько знает это, или существует информация самостоятельно? Он позировал, глядя в потолок, и говорил комичным голосом, словно какой-нибудь занудный оратор. Авл наслаждался студенческой жизнью. Он поздно ложился спать и ходил небритым. Справедливости ради, он тоже любил поразмышлять. Он всегда был более замкнутым, чем его младший брат Юстин. У него были друзья, которых его семья считала неподходящими, но никто из них не был особенно близок. Моя Альбия знала о нём больше, чем кто-либо другой, и даже это была дружба на расстоянии. Мы позволили ей переписываться, чтобы она могла практиковаться в письме. Вероятно, он ответил ей по доброте душевной. «В любом случае, я расскажу тебе сейчас, Фалько».

«Спасибо, Авл. Кто отдал приказ навести порядок?»

«Никанор».

«Адвокат. Он должен был знать лучше!»

«Никанор пришел с заседания Ученого совета.

Он велел уборщику убрать комнату и сказал, что тело заберут позже. Раб не мог вынести прикосновения к трупу. Поэтому он сделал всё остальное, как обычно: подмёл пол, вымыл мебель губкой, выбросил мусор, включая засохший венок. На столе лежало несколько свитков; он убрал их обратно в шкафы.

«Не думаю, что он сможет сказать, кем именно они были?»

«Мой первый вопрос — нет; само собой разумеется, он не может вспомнить».

Справедливости ради стоит отметить, что все свитки Пинакеса выглядели одинаково.

Ситуация была интригующей: если бы свитки имели отношение к делу, я бы многое отдал, чтобы узнать, что именно читал Теон. «Нашёл ли он ещё какие-нибудь записи? Делал ли Теон записи или пользовался ими?»

Авл покачал головой: «Ни одного на столе».

«И это все?»

«Это все, что он сказал, Маркус».

«Вы, я полагаю, спросили этого раба, он ли запер дверь?»

«Да. Он раб. У него нет ключа».

«Так когда Никанор выломал дверь, он что-то задумал?»

«Не вижу, что именно. Слава Зевсу, ты — мозг нашего отряда, Фалько, так что мне не о чем беспокоиться. Замок теперь не сломан».

«Это было после смерти — вы не заметили? У них есть мастер на все руки. Комната библиотекаря «будет отремонтирована в первую очередь». Я задал следующий вопрос как можно осторожнее:

«Нужно ли мне самому допрашивать этого раба?»

«Я могу поговорить с уборщицей и быть уверенным, что все будет сделано правильно!»

ответил он с негодованием.

«Я знаю, что ты можешь, Авл», — мягко ответил я.

XXIV

Я оставил Элиана и отправился на встречу с его сестрой. Серапион стоял на самой высокой точке города. Этот скалистый выступ в старом районе Ракотис был виден со всей Александрии. Он был ориентиром для моряков. Из него получился бы прекрасный греческий акрополь, поэтому мы, римляне, построили Форум позади Цезариума. Теперь здесь был выбранный нами центр общественной жизни, а огромное святилище вымышленного бога Сераписа занимало возвышенности. Дядя Фульвий сказал Елене, что египтяне мало платят

внимание к Серапису и его супруге Исиде; как религиозный культ, эта пара пользовалась большим уважением в Риме, чем здесь.

Возможно, это произошло потому, что в Риме это был экзотический иноземный культ, тогда как здесь он остался незамеченным среди множества старых фараоновских диковинок.

Окрестности Серапеона действительно выделялись. Это место паломничества и учения представляло собой большой, великолепный комплекс с огромным и прекрасным храмом в центре. Основание первоначального святилища было отмечено на фундаментных табличках времён правления Птолемея III. Две серии табличек из золота, серебра, бронзы, фаянса и стекла гласили об основании храма греческими буквами и египетскими иероглифами. «Даже сейчас, — задумчиво заметила Елена, — никто не добавил латынь».

Внутри храма мы обнаружили монументальную статую синтетического бога — сидящую мужскую фигуру в тяжелых одеждах.

Его парикмахер, должно быть, был полон гордости. Крепкого телосложения, Серапис носил роскошную шевелюру и густую, аккуратно подстриженную бороду с пятью замысловатыми локонами, уложенными на широком лбу. В качестве головного убора он носил характерную перевернутую меру в четверть бушеля, которая была его фирменным знаком – символом процветания, напоминанием о плодородии египетского зерна.

Мы заплатили гиду кучу монет, чтобы он рассказал нам, как было устроено окно высоко в небе, через которое на рассвете проникал солнечный свет, падая так, что луч словно целовал бога в губы. Это устройство создал изобретатель Герон.

«Мы знаем о нём», — сказал я. Мы с Авлом как-то работали над заданием, где он был замаскирован под продавца статуэток-автоматов, всё это было порождением безумного воображения Герона Александрийского.

«Маэстро все еще репетирует?»

«У него полно идей. Он будет продолжать, пока смерть его не остановит». Я пробормотал себе под нос Елене: «Интересно, творит ли Герон колдовство с дверными замками? Стоит попробовать».

«Ты просто мальчик, Фалько! Ты просто хочешь играть в игрушки».

Нам сказали, что под храмом шли глубокие подземные коридоры, которые использовались в обрядах, связанных с

Загробная сторона бога. Мы не исследовали. Я держусь подальше от ритуальных туннелей. Там, внизу, в темноте, никогда не знаешь, когда на тебя бросится разъярённый жрец с острейшим ритуальным ножом. Ни один хороший римлянин не верит в человеческие жертвоприношения, особенно если жертвой становится он сам.

Снаружи великолепный солнечный свет заливал элегантное ограждение, где восседал бог. Внутри территория была окружена греческой колоннадой – широкой колоннадой двойной высоты, увенчанной причудливыми капителями в египетском стиле, характерном для птолемеевских построек. На типичном греческом рынке вокруг колоннады располагались бы магазины и конторы, но здесь она была религиозным сооружением.

Тем не менее, святилище по-прежнему использовалось некоторыми горожанами как традиционное место собраний, и, поскольку это была Александрия, там кипела жизнь: нам рассказали, что именно сюда десять лет назад пришёл христианин по имени Марк, чтобы основать свою новую религию и осудить местных богов. Неудивительно, что именно здесь затем собралась толпа, чтобы положить этому конец.

Они напали на Марка и разорвали его на куски — скорее убедительное, чем интеллектуальное наказание, хотя и вполне в духе вспыльчивых греков, чьи боги были оскорблены выскочками.

В целом, портик имел более возвышенное, более мирное предназначение: здесь было достаточно места для книголюбов, чтобы прогуляться со свитком из библиотеки. Они уже могли читать первоклассный перевод еврейских книг, хранящихся в иудейской религии, который назывался Септуагинтой, поскольку семьдесят два еврейских учёных были заперты в семидесяти двух хижинах на острове Фарос и по поручению одного из Птолемеев создали греческий перевод. Возможно, когда-нибудь посетители прочтут что-нибудь из христианского Марка. Тем временем люди с удовольствием поглощали философию, тригонометрию, гимны, книги о том, как построить свой собственный таран для осады, и Гомера. К сожалению, в библиотеке Серапиона

они не могли одолжить «Призрак, который говорил» Фалько из Рима.

Не подумайте, что я был таким нескромным. Елена спросила меня. Так мы узнали первый горький факт о Дочерней библиотеке: в ней хранилось более четырёхсот тысяч произведений, но все они были классикой или бестселлерами.

Встретившись с Тимосфеном, мы поздравили его с процветанием академии, которой он здесь руководил. Он был моложе некоторых других профессоров, стройный и смуглой кожи; борода у него была короче, чем у стариков, с квадратной челюстью и аккуратными ушами. Он рассказал нам, что достиг своего высокого положения, работая в штате Великой библиотеки. Судя по его виду, несмотря на греческое имя, он, возможно, был египтянином по происхождению. Однако не было никаких намёков на то, что это сделает его более сочувствующим нашему заданию или повысит вероятность раскрытия секретов.

Я позволил Хелене первой поговорить с ним. Успокоить собеседника — хороший трюк. Убаюкать его, создав чувство ложной безопасности, получится только если он не осознаёт происходящего, но в любом случае это позволило мне молча наблюдать за ним. Я знал, что Хелена считает меня подавленным, потому что мы не нашли свою игру.

По правде говоря, мне всегда нравилось наблюдать за ней в действии.

«Знаю, тебе, наверное, всё время задают одни и те же вопросы, но расскажи мне о Библиотеке Дочери», — настаивала Хелена. Глаза её горели, она была полна любопытства, но её интеллигентный сенаторский голос делал её больше, чем просто туристкой.

Тимосфен охотно объяснил, что его библиотека в Серапеоне служила своего рода резервом, храня дубликаты свитков и предлагая услуги широкой публике. Им был запрещён доступ в Великую библиотеку, изначально потому что пользование ею было царской прерогативой, а затем, поскольку она стала привилегией учёных Мусеона.

Упоминание об учёных отвлекло меня, хотя я решила, что это было случайно. «Кто-то сказал мне, — сказала Хелена, — что есть сотня аккредитованных учёных. Это правда?»

«Нет, нет. Ближе к тридцати, максимум к пятидесяти».

«Так что моему младшему брату Камиллу Элиану действительно повезло, что ему разрешили присоединиться к ним!»

«Ваш брат — влиятельный римлянин, связанный с агентом императора. Я также слышал, что он приехал с очень хорошей рекомендацией от Минаса из Каристоса. Совет рад предоставить временную аккредитацию человеку с такой притягательной силой». Тимосфен скривился; не совсем грубо, но близко к этому.

Густые брови Елены взлетели вверх. «Так Элиан был одобрен Учёным советом?»

Тимосфен улыбнулся её проницательности. «Его принял Филет. Кто-то потом внёс этот вопрос в повестку дня».

Елена вставила: «Я полагаю, вы подали жалобу!»

«Вы видели, как здесь все устроено».

«Кто подверг сомнению Филита?» — спросил я.

Тимосфен явно сожалел, что упомянул об этом. «Кажется, это был Никанор». Авл действительно изучал право. Так что, их главный юрист возражал? «Никанор был принципиальным противником».

Елена сухо ответила: «Мой отец, сенатор Камилл Вер, настроен против коррупции. Он не хотел бы, чтобы мой брат злоупотреблял влиянием. Мой брат сам не знает, что на него оказывалось особое давление».

Тимосфен успокоил её: «Будь спокойна. Приём Камилла Элиана был обсужден и одобрен всеми задним числом».

«Скажи мне правду», — приказала Елена. «Почему?»

Елена умела быть настойчивой. Тимосфен выглядел ошеломлённым, но боролся с этим откровенно: «Потому что Филет, наш директор, в ужасе от того, что император послал сюда сделать с вашим мужем».