«Так кто же, по-твоему, это сделал, Фалько?»

«Пока рано говорить».

Они затихли, украдкой подтолкнули друг друга локтями, а затем одна смелая — или наглая — душа заявила: «Мы говорили между собой, Фалько, и нам кажется, это был ты!»

«О, спасибо! С чего бы мне его превзойти?»

«Разве ты не наемный убийца Императора?»

Я фыркнул. «Мне кажется, он видит во мне скорее своего подручного».

«Все знают, что Веспасиан послал тебя в Египет не просто так.

Вы не могли приехать в Александрию, чтобы расследовать смерть Теона, потому что вы, должно быть, выехали из Рима несколько недель назад... Под моим пристальным взглядом мой информатор потерял самообладание.

«Вижу, ты изучал логику! Да, я работаю на Веспасиана, но пришёл сюда по совершенно невинному делу».

«Это что-то связанное с Библиотекой?» — спросили ученые.

«Моя жена хочет увидеть пирамиды. Мой дядя живёт здесь.

Вот и всё. Поэтому я очень рад, что вы знали о моём приезде.

Студенты понятия не имели, как распространилась эта новость, но в «Музейоне» обо мне уже слышали все. Я полагал, что кабинет префекта протекает, как решето.

Это могло быть либо мстительностью, либо простой ревностью. Префект и/или его административный персонал, возможно, считали себя идеально подготовленными к ответу на любые

Вопросы Веспасиана, хотя он и не требовал моего поручения. Возможно, они даже решили, что моя история о пирамидах — это прикрытие; возможно, у меня было тайное задание проверить, как префект и/или его сотрудники управляют Египтом.

. . .

Боже мой! Вот как бюрократия порождает ненужную путаницу и беспокойство. Результат оказался хуже, чем просто неприятность: распространение ложных сведений на местах могло навлечь на агентов неприятности.

Иногда случаются такие неприятности, когда бедный пес, исполняя свой долг, оказывается в переулке, где его жизнь заканчивается смертью. Поэтому нужно относиться к этому серьёзно. Никогда не думаешь: «О, я – слуга Императора». Агент, настолько важный, что префект обо мне позаботится! Все префекты ненавидят агентов на спецзаданиях. «Присматривать»

Может принимать две формы, одна из которых – отвратительно неприятная. И из всех римских провинций Египет, пожалуй, имел самую дурную репутацию вероломства.

Пока я размышлял, учёные молча прислонились к основаниям колонн. Эти молодые люди проявили уважение к мысли.

Это было тревожно – совсем не похоже на мою обычную работу дома. Если я пытался определить, кто из трёх жадных племянников зарезал какого-нибудь болтливого магната, по глупости признавшегося, что написал новое завещание в пользу своей любовницы, у меня не было времени на раздумья; племянники разбегались во все стороны, если я останавливался, а если я говорил неопределённо, даже возмущённая любовница начинала кричать, чтобы я поторопился с её наследством. Выслеживать краденые произведения искусства было ещё хуже; играть в «найди даму» с облупившимися статуями на каком-нибудь сомнительном аукционе в портике требовало зоркого глаза и пристального внимания. Остановись и дай мыслям поразмыслить, и не только товар увезут на тележке по Виа Лонга, но и мой кошелёк вместе с ремнём, на котором он висел, мог украсть какой-нибудь воришка-раб из Бруттия.

Я вернул себя в настоящее. «Простите, ребята. Ушёл в свой собственный мир... Александрийская роскошь меня утомляет – вся эта свобода для мечтаний! Расскажите мне про библиотечные свитки, ладно?»

«Это имеет отношение к смерти Теона?»

«Возможно. К тому же, мне интересно. Кто-нибудь знает, сколько свитков в Великой библиотеке?»

«Семьсот тысяч!» — тут же хором воскликнули они. Я был впечатлён. «Стандартная лекция, которую они читают всем новым читателям, Фалько».

«Очень точно, — усмехнулся я. — Где же дух озорства?

Разве сотрудники-ренегаты никогда не выдвигают противоречивые версии?

Теперь ученые выглядели заинтригованными. «Ну... В качестве альтернативы, возможно, их четыреста тысяч».

Один педантичный человек, собиравший скучные факты для создания собственного образа, затем серьёзно сообщил мне: «Всё зависит от того, верите ли вы слухам о том, что Юлий Цезарь поджёг доки, пытаясь уничтожить египетский флот. Он встал на сторону прекрасной Клеопатры против её брата и, сжигая корабли своих противников на якоре, получил контроль над гаванью и связь со своими войсками в море. Говорят, что пожар уничтожил здания в доках, в результате чего было утрачено огромное количество зерна и книг. Некоторые считают, что это была большая часть или вся библиотека, хотя другие говорят, что это была лишь подборка свитков, хранившихся в хранилище и готовых к экспорту».

— может быть, всего сорок тысяч».

«Экспорт?» — спросил я. «И что это было? — Цезарь забирал добычу — или свитки из Библиотеки регулярно распродаются?»

Дубликаты? Ненужные тома? Авторы, чьи произведения ненавидит лично библиотекарь?

Мои информаторы выглядели неуверенно. Наконец один из них снова вернулся к основной истории: «Когда Марк Антоний стал любовником Клеопатры, говорят, он подарил ей двести тысяч книг –

Некоторые утверждают, что из Пергамской библиотеки — в качестве дара взамен утраченных свитков. Впоследствии, возможно, библиотека свитков Клеопатры была перевезена в Рим победоносным Октавианом — или нет.

Я сделал озадаченный жест. «Некоторые говорят , и, возможно ... Так что вы думаете? В конце концов, у вас есть оперативный…

библиотека сейчас.

'Конечно.'

«Понимаю, почему библиотекарь выглядел немного расстроенным, когда разговор зашел в неловкую ситуацию, а моя жена попросила меня привести цифры».

«Это бы плохо отразилось на нем, если бы он не смог сказать, какими акциями он владеет».

«Возможно ли, — предположил я, — что в разное время, когда им угрожали, хитрые библиотекари вводили завоевателей в заблуждение относительно того, завладели ли они всеми свитками?»

«Все возможно», — согласились молодые философы.

«Неужели свитков так много, что никто не сможет их сосчитать?»

«И это тоже, Фалько».

Я усмехнулся. «Конечно, ни один человек не может прочитать их все!»

Мои юные друзья нашли эту идею совершенно ужасной. Их целью было прочитать как можно меньше свитков, исключительно чтобы разнообразить свой стиль ведения дискуссий заумными цитатами и малоизвестными отсылками. Как раз столько, чтобы получить быструю работу в городской администрации, чтобы отцы увеличили им содержание и нашли богатых жён.

Я сказал, что лучше больше не отвлекать их от этой похвальной цели. «Я только что вспомнил, что забыл спросить смотрителя зоопарка, где он был в ту ночь, когда погиб Теон».

«О, — услужливо сказали мне студенты, — он наверняка скажет, что был с Роксаной».

«Хозяйка?» Они кивнули. «Так откуда вы так уверены, что у него была встреча в ту ночь?»

«Может, и нет. Но разве не «с любовницей» говорят вам все виновные, когда выдумывают себе алиби?»

«Верно, хотя сговор с любовницей требует от них признаться в развратном образе жизни. Филадельфиону, возможно, стоит быть осторожнее: у него где-то есть семья». Я видел, что молодые люди завидуют, хотя и не семье. Им хотелось заполучить роскошных любовниц. «А какая она, Роксана? Экзотическая штучка?»

Они ожили, совершая сладострастные жесты, подчёркивая её пышные формы, и клокотали от похоти. Мне не было нужды возвращаться в Филадельфию. Было ли у него что скрывать, он заставит Роксану поклясться, что провёл с ней всю ночь, и любой суд поверит ему.

Закончив вскрытие, он сказал мне, что собирается куда-нибудь пообедать. У меня тогда сложилось впечатление, что Филадельфия, где бы она ни находилась, была в полном разгаре. Разделав мёртвую плоть, он, должно быть, радовался тёплым радостям жизни.

Мне было интересно, в какое время суток гражданин Александрии может прилично навестить свою любовницу.

Я задал последний вопрос. Вспомнив о пункте повестки дня Учёного совета, касающемся дисциплины (который они с таким нетерпением откладывали), я спросил: «Знает ли кто-нибудь из вас кого-нибудь по имени Нибитас?»

Они посмотрели друг на друга с каким-то странным для меня выражением, но промолчали. Я сделал взгляд строже. Наконец один из них уклончиво ответил: «Это очень старый учёный, который всегда работает в библиотеке».

«Знаете что-нибудь о нем еще?»

«Нет, он никогда ни с кем не разговаривает».

«Тогда от меня никакого проку!» — воскликнул я.

XVIII

Молодой человек провёл меня в дом и показал, где обычно сидел Нибитас – за одиноким столом в самом конце большого зала. Без посторонней помощи я бы его не нашёл: стол был задвинут в самый тёмный угол и поставлен под углом, словно создавая барьер для остальных.

Старика не было дома. Что ж, даже учёным нужно есть и писать. На столе валялась куча свитков. Я подошёл посмотреть. Во многих свитках были воткнуты обрывки папируса в качестве маркеров, а некоторые…

Они лежали полуразвёрнутыми. Казалось, их оставили так на несколько месяцев. Среди библиотечных свитков были нагромождены неупорядоченные стопки личных блокнотов. От чтения веяло напряжённым, долгим изучением, которое длилось годами. С первого взгляда можно было сказать, что сидящий здесь человек одержим и, по крайней мере, немного сумасшедший.

Прежде чем я успел разобраться в его странных каракулях, я заметил профессора трагедии, Эакидаса. Я хотел как можно скорее опросить всех возможных кандидатов на место Теона. Он меня заметил; опасаясь, что он сбежит, я подошёл и попросил передать ему пару слов.

Эакид был крупным, лохматым, с густыми бровями и самой длинной бородой, какую я видел в Александрии. Его туника была чистой, но с протертым ворсом и была на два размера больше. Он отказывался покидать своё рабочее место. Это не означало, что он не разговаривал со мной: он просто оставался на месте, как бы ни раздражал окружающих его гулкий баритон.

Я сказал, что слышал, будто он включён в шорт-лист режиссёра. «Очень надеюсь на это!» — беззастенчиво взревел Эакид.

Я постарался пробормотать как можно более деликатно: «Вы, возможно, единственный чужак, единственный, кто не входит в Ученый совет».

Меня осчастливил взрыв отвращения. Эакид утверждал, что если Филету отдадут голову, Мусейоном будут управлять архаичные представители исконных искусств, приписанных к музам. На случай, если я был тем невеждой, за которого он меня принял, он перечислил их, как хорошие, так и плохие: «Трагедия, комедия, лирическая поэзия, эротическая поэзия, религиозные гимны –

религиозные гимны! - эпос, история, астрономия и - да помогут нам боги - песни и кровавые танцы.

Я поблагодарил его за эту любезность. «Сейчас не так много места для литературы».

«Черт возьми, верно!»

«Или науки?»

«Вот это да, наука!» Сплошное очарование.

«Если бы вы хотели попасть в Совет директоров, чтобы представлять свою дисциплину, как избирают людей? Как избирают мертвецов?»

Эакид беспокойно пошевелился. «Не обязательно. Политикой Мусеона управляет Совет. Филет может привлечь любого, кто, по его мнению, может внести свой вклад. Конечно, он этого не делает. Этот смешной человечишка просто не понимает, сколько помощи ему нужно».

«Утопает в собственной некомпетентности?»

Большой, злой учитель трагедии остановился и пристально посмотрел на меня. Он, казалось, был удивлён, что кто-то мог прийти сюда как незнакомец и сразу понять проблемы учреждения.

«Значит, ты встретил этого ублюдка!»

«Не в моём вкусе». Эакид не был настолько заинтересован в других, чтобы обращать внимание на моё мнение. Он лишь хотел подчеркнуть, что, по его мнению, Директору не хватает навыков. Это уже было не новостью. Я перебил его. «Значит, смерть Теона не была для тебя удачей? Без неё у тебя было бы мало шансов влиться в тесную компанию Филетуса. Выдвинув свою кандидатуру на должность библиотекаря, ты по праву можешь войти в Совет».

Эакид сразу понял, о чём я говорю. «Я бы не желал Теону смерти». Что ж, трагедия была его стихией. Полагаю, он понимал мотив; без сомнения, он понимал и судьбу, и грех, и возмездие.

Мне было интересно, насколько хорошо он подмечает существенные человеческие недостатки, которые, как предполагается, присущи трагическим героям.

«Какова ваша оценка Теона?»

«Благонамеренный и достойно выполняющий свою работу в соответствии со своими способностями». Этот человек всегда умудрялся намекать, что остальной мир не соответствует его высоким стандартам. При нём всё было бы иначе — если бы он когда-нибудь выиграл пост. Если бы требовалось чуткое руководство, у него не было бы шансов.

Я спросил, где он был, когда Теон умер. Эакид был поражён, даже когда я сказал, что спрашиваю всех. Мне пришлось указать, что отсутствие ответа будет выглядеть подозрительно. Поэтому он неохотно признался, что читал у себя в комнате; никто не мог подтвердить его местонахождение.

«Что вы читали?»

«Ну... «Одиссея» Гомера! Трагик признался в этой ошибке хорошего вкуса, словно я поймал его на пикантной приключенческой истории. Забудьте об этом; « Одиссея» — одна из таких историй. Скажем, поймал на порнографическом мифе с участием животных — продаваемом из-под прилавка в простой обёртке в захудалой лавке свитков, которая притворяется, будто предлагает литературные оды. «Извини, что разочаровываю тебя, Фалько, — это всё, что я могу сделать, чтобы оправдаться!»

Я заверил его, что только злодеи принимают тщательные меры предосторожности, чтобы зафиксировать свои передвижения; отсутствие алиби может свидетельствовать о невиновности. «Обратите внимание на мою лёгкую интонацию в слове could. Я обожаю сослагательное наклонение. Конечно, в моей профессии возможное не обязательно включает в себя осуществимое или правдоподобное». Хелена теперь говорила мне заткнуться и перестать умничать; её правило гласило: нужно очень хорошо знать человека, прежде чем ввязываться в словесную игру. Для неё словесные игры были своего рода флиртом.