LXI

«Анакрит вернулся!» Не будь всё так серьёзно, Елена бы рассмеялась. «Он не поехал в Неми. Он проскакал около семи миль, а потом решил, что ты послала его с дурацким поручением. Он пришёл сюда обыскивать дом». Я сглотнул. «Где Веледа?» «Сейчас», — сказала Елена, — «она спит на кушетке. В то время она вышла в кресле с Альбией и Зосимой подышать воздухом в Сады Цезаря». «Как так? Я же строго приказал ей оставаться дома». «Не будь напыщенной. Если бы я хоть немного следовала твоим приказам», — сказала мне Елена, — «ты бы потерял её из-за Анакрита». «Чем строже мои приказы, тем быстрее ты мне перечишь». «Всё верно, дорогая. Хотите, я опишу, как разгневался Шпион, когда обыскал всю нашу собственность и не смог её найти? Он был так уверен! Я просто стояла в зале, скрестив руки, и ждала, пока его люди закончат. Это должно было показать ему, что я не боюсь разоблачения. Чем дольше это длилось, тем сильнее он потел, когда осознал свою ошибку. Все солдаты вытянулись по стойке смирно, с явным неодобрением на лицах. Джулия и Фавония прижались ко мне и рыдали навзрыд. Мы представляли собой прекрасную картину разгневанной матроны и её детей, подвергшихся тяжкому оскорблению – в её собственном доме, где она могла быть в безопасности от оскорблений –

Более того, пока отец семейства отсутствовал, я ледяным тоном спросил Анакрита, получил ли он ваше разрешение войти и обыскать наш дом. Клянусь, он покраснел. Когда он ушёл, его извинения были такими болезненными, что я едва мог их вынести. Я успокоился. Я ни за что не смогу сделать Елену Юстину покорным партнёром, который будет следовать моим правилам. Она знала, как справиться с кризисом. Я бы сам привязал Анакрита к грязной нижней части крышки люка и оставил висеть там в темноте с крысиной приманкой в сапогах. Таким образом, он сам себя подставил, он, должно быть, боялся, что Елена или её отец пожалуются Императору, – и он не смог найти жрицу, хотя и догадывался, что она у меня.

Елена продолжила, всё ещё наслаждаясь своим рассказом: «После того, как он извинился, я спросила его о головных болях, намекая, что надеюсь, они невыносимы. Он идёт к этому Клеандру за лечением. Маркус, ты будешь рад услышать, что ему ставят банки, прикладывают к коже зажжённые травы и, похоже, делают довольно обильное кровопускание».

Я сказал, что пора переодеваться к ужину. Хелена сказала, что ещё слишком рано. Я дал ей понять, что планирую сначала раздеться и довольно долго оставаться раздетым. Позже, в уединённой части дома, в неподходящий момент:

«Ещё одно дело, Маркус, у нас было напряжённое утро. Петроний заглянул, чтобы поговорить о флейтисте. Скифак выглядит растерянным и ушёл.

ему сообщение, показывающее, что он считает, что его привели сюда, потому что мальчика убили на улице, как и бродяг. Петро сказал, что ему нужно поговорить со Скитаксом и всё прояснить. Он поговорит с тобой об этом, когда сможет. — Чёрт возьми, Петро.

И черт возьми, разговоры...' Некоторое время спустя:

«Дорогая, я должен тебе сказать... Твоя мать хочет организовать официальную депутацию к Веспасиану во главе со своей старой весталкой, когда ты пойдешь просить о помиловании для Веледы».

Тишина. Внезапно одна из сторон резко выпрямляется: «О, Юнона и Минерва, вы это не серьёзно. Мне не нужно просить за жрицу, когда там моя мать?» «И за ворчливую Деву, дорогая. К тому же, если они могут заставить её быть такой великодушной, бедняжку Клавдию Руфину…» Испуганная сторона падает на землю и прячет голову под подушку. Другая сторона лежит ничком, приходя в себя и размышляя о пугающей силе матерей…

«Клаудия, возможно, справится, Маркус. Ей действительно нужно вернуть Квинта. Я ещё не рассказал тебе, почему жрецы святилища в Неми были с нами так неприятны. Мы притворялись, что ищем лечение бесплодия, но нас разоблачили, когда выяснилось, что Клаудия уже беременна».

Я поперхнулся. «Значит, власти Неми скажут, что лечение работает!»

«Это иронично, ведь она надеялась этого избежать. Все удивлялись, почему она не попытается отлучить маленького Гая от груди. Бедной Клаудии сказали, что с ней всё будет в порядке, пока она будет кормить грудью». «Твой милый братец не балуется. Их первенцу ещё нет и года». Легкая смущённая пауза.

«И, Маркус, дорогой, я должна тебе кое-что рассказать, Олимп! Что это было? «Я знаю, мы не так планировали…» Любой дурак догадается. «Ты хочешь сказать, жрецы расстроились, потому что никому из вас не нужны были дорогие ритуальные ванны и продавцы подношений? Вы обе беременны?» «Да.

Я тоже, милая. — Я с сожалением поцеловал Елену. — Жизнь становится дорогой. Если твоя депутация к императору провалится, мне придётся тащить Веледу в Капитолий и собственноручно её задушить. Нам точно понадобится плата за миссию. — Пауза. — Так ты доволен, Марк? У нас уже было двое детей. Как и любой отец, знающий, что беременность означает в краткосрочных и долгосрочных неприятностях, я на практике научился хорошо лгать. — Елена Юстина, ты оказываешь мне честь. Я, конечно же, рад. — Сенатор послал свою карету, чтобы отвезти нашу большую группу на вечеринку Камилла. Преторианская гвардия, выглядя нервной, остановила нас и обыскала, но обнаружила только меня и Елену, наших двух перевозбуждённых детей, и Нукса, укусившего гвардейца. Охранники сделали вид, что у них обычное блокпост, чтобы контролировать все движение на набережной Авентина, но я догадался, что Шпион приказал им проверять всех, кто выходит из моего дома.

Жаль, что они не заметили, что кресло с Альбией и Веледой выскользнуло через черный ход, пока они были заняты нами, и прокралось в другую сторону по набережной под прикрытием проезжающей мимо повозки, доверху нагруженной пустыми амфорами. (Не могу вынести мысли о том, сколько стоило подкупить возницу

(Эта тележка.)

Сначала мы прибыли к Капенским воротам. Поэтому нам удалось стать свидетелями того, как жрица встретила Юлию Юсту. Она оглядела Веледу с ног до головы. Это был простой жест, но убийственный. Не знаю, что чувствовала Веледа, но меня всю обдало потом. «Добро пожаловать в наш дом». «Спасибо». Клаудия Руфина стояла у плеча свекрови, держа на руках ребёнка. «Это жена моего сына». «Мы познакомились». «Добро пожаловать в наш дом».

— повторила Клаудия, и это прозвучало как угроза смерти.

Когда мы двинулись вглубь дома, навстречу звукам музыки и веселья, Елена сжала мою руку и прошептала: «Я начинаю сомневаться, разумно ли было приводить сюда Веледу на еду и питье!»

«Не волнуйтесь. Отравления — мой любимый вид дел. Описания предсмертных мук всегда такие красочные».

Веледа уже щеголяла с вытянутым, словно лук, позвоночником и перекошенным ртом, хотя это не имело никакого отношения к чему-то смертельно опасному в её миске с едой. Клаудия, которая была в своей легендарной изумрудной парюре, исчезла и присоединилась к нам, добавив ещё несколько золотых браслетов.

Юлия Юста провела пир Сатурналий на удивление традиционно. Всем управляли ее рабы. Королем Дня был перепуганный мальчик-сапожник с торчащими ушами и царственной демонстрацией прыщей, который храбро размахивал своим мнимым скипетром, но не произносил ни слова. Батальон рабов отдыхал в различных обеденных залах, в том числе несколько смельчаков снаружи на садовых кушетках, где им церемонно прислуживали знатные дамы семьи. Сенатор и я были отправлены быть официантами вина, с бормотанием инструкций, чтобы убедиться, что все потребляемое хорошо полито. Я пошутил с Децимом, что здесь больше рабов, чем я думал; он сказал, что никогда раньше не видел половину из них. Как только он смог сделать это тайком, он планировал традиционную роль мужчины-домохозяина на этом празднике: спрятаться в своем кабинете, пока веселящиеся будут этим заниматься. Я сказал, что, возможно, присоединюсь к нему; Он сказал, что я буду рад, но только если помогу ему забаррикадировать дверь. Мы принялись выбирать вино, которое возьмём с собой. После некоторого вынужденного подчинения рабам, которые с изысканной императорской манерой отдавали нам невыполнимые приказы, обстановка немного успокоилась (рабы теперь были слишком заняты своим непривычным пиром, чтобы что-либо делать, а некоторые страдали от обильной еды). Нам удалось наполнить свои чаши из наполненных компортов. Джулия и Фавония усвоили свою роль подчинённых и сновали взад и вперёд, с удовольствием пытаясь почистить всем обувь.

Клаудия продемонстрировала, какой замечательной матерью она была, позволяя моим настойчивым дочерям с визгом и смехом сновать к ней, чтобы полировать её золотые сандалии. Веледа свысока наблюдала за этим. «Полагаю, даже девушки в ваших племенах так заняты обучением воинов, что у них нет детства».

Клаудия презрительно сказала: «В Риме мы бы сочли разжигание войны чем-то вроде

«Неженственно». «Ваши женщины кажутся довольно слабыми!» — ядовито возразила Веледа. «О, мы, бетикианцы, умеем давать отпор». «Удивительно, что вы позволили захватить вашу страну!» Елена и Джулия разняли их.

Сенатор внёс огромные чаши с орехами. Затем, когда миндаль и фундук полетели в воздух, к нам присоединился нежданный гость. Веселье было в самом разгаре, отчего наступившая тишина стала ещё более драматичной. Счастливые рабы откинулись назад, думая: «Эй-эй! Вот где начинается настоящее веселье!»

В дверном проёме стоял Квинт Камилл Юстин. Он выглядел как обычный сонный сын, только что вернувшийся домой и медленно вспоминавший, как мать трижды сообщала ему о предстоящем ужине в честь Сатумалии. Он жил здесь: никудышный сын дома – мутный взгляд, мятая туника, которую не меняли несколько дней, щетинистый подбородок, небритый ещё дольше, растрёпанные волосы, сутулость и расслабленность. По выражению его лица я догадался, что ему ещё никто не сообщил о визите Веледы. Удивительно, но он выглядел трезвым. К сожалению, и Клавдия, и Веледа выпили довольно много вина.

LXII

На мгновение все застыли, образовав потрясённый треугольник. Юстин был в ужасе; женщины, естественно, отреагировали спокойнее.

Юстин выпрямился. В последний раз Веледа видела его в отполированном до блеска мундире трибуна, на пять лет моложе и свежее во всех отношениях. Теперь же она выглядела ошеломлённой его непринуждённой домашней обстановкой. Он обратился к жрице официально, как уже делал однажды, в глубине её леса. Что бы он ни сказал, мы снова не услышали, потому что он говорил на её кельтском языке.

«Я говорю на вашем языке!» — неизменно упрекала его Веледа с той же гордостью и тем же презрением, с которыми она тогда относилась к нашей партии: космополитическому варвару, выставляющему напоказ бесславных империалистов, которые даже не удосуживаются общаться с теми, на чью территорию они вторглись. Это был хороший трюк, но мне он уже надоел.

Он смотрел на неё, отмечая, насколько она измучена временем, жизнью и отчаянием пленения. Взгляд Веледы был жёстким. Жалость – последнее, что нужно женщине от красивого любовника. Квинт, должно быть, уже и так пытался смириться с тем, что любовь всей его юности обречена на ритуальное убийство на Капитолии. Отвернётся ли он от римского мира – и если да, то совершит ли какую-нибудь глупость? Было видно, как тяжело было обнаружить жрицу здесь, в его доме, слегка покачивающуюся от римского вина в чаше, которую она всё ещё неосознанно сжимала – небольшой серебряный кубок, который Юстин, должно быть, знал с детства, из которого, возможно, сам пил не раз. Он обнаружил её в обществе своих родителей, сестры, жены и маленького ребёнка. Он не знал – или пока не знал – насколько натянутыми были их отношения.

В тишине его маленький сын загукал. «Да, это папа!» — промурлыкала Клавдия, уткнувшись носом в его мягкую головку. Интересно, сказал ли кто-нибудь Квинту, что у него ожидается братик или сестричка? Малыш протянул ручки к отцу. Традиционная золотая булла, подаренная ему дядей Элианом при рождении, покачивалась на мягкой шерсти его крошечной туники. Он был очаровательным, очень привлекательным ребёнком.

Квинт, великий сентименталист, тут же обернулся и улыбнулся. Клавдия с силой ударила в ответ: «Не будем беспокоить папу».

«Папа нас не хочет, дорогая!» Несмотря на то, что она была пьяна, она выполнила один из своих отработанных трюков и отправилась в свое королевство — детскую.

Оказавшись там, некоторые женщины расплакались бы. У Клаудии Руфины был более стойкий характер. Я рассказывал ей о прошлых моментах принятия решений и тревоги; я думал, она просто будет сидеть там одна, тихо ожидая, придёт ли к ней Квинтус. Если бы он это сделал, она бы стала невыносимой – и кто мог бы винить

ее? — но, как и в предыдущие разы, Клаудия будет открыта для переговоров.

Веледа выглядела так, словно теперь знала, что Юстин слишком скован, чтобы отказаться от своего римского наследия. Было ясно, что она об этом думает. Она бросила серебряную чашу на мозаичный пол, а затем, окинув его задумчивым взглядом, тоже выбежала в другую комнату.

Квинтус остался один на один со своей трагедией. Вопрос о том, кого он выберет, больше не стоял. Никто из них не хотел его. Внезапно он сам стал похож на мальчика, потерявшего свой драгоценный волчок из-за более грубых, невоспитанных людей, которые не желали его отдавать. Когда обречённый первым пошёл вслед за Веледой, никто его не остановил. Я подошёл ближе к двустворчатой двери, которую он за ними закрыл, но не стал его прерывать. Квинтус пробыл в комнате лишь недолго. Когда он вышел, он выглядел измученным. Его лицо было искажено страданием, возможно, даже заплакано. Он крепко сжимал в руке какой-то небольшой предмет; я не мог его разглядеть, но узнал свисающие ниточки: она вернула ему амулет из мыльного камня.

Подойдя ко мне, он сделал нетерпеливое движение, желая, чтобы я отошла в сторону. Я всё равно обняла его. Помимо Веледы, я была единственным человеком, кто был с ним в Германии, единственным, кто до конца понимал, что она для него значила. Он потерял любовь всей своей жизни не один раз, а дважды. Он так и не смог оправиться после первого раза; вероятно, он представлял, что теперь будет ещё тяжелее. Я знала, что он не прав. У него был богатый опыт в том, чтобы переносить свою потерю. Горевать во второй раз всегда легче.