Тем временем от гирлянд загорелись зелёные ветки на крыше. Маленький Марк Бебий, не слышавший шума и, следовательно, испугавшийся меньше, чем мог бы, сидел, оглядываясь на это волшебное зрелище, и первым поднял тревогу, радостно указывая отцу на пламя, пылающее на сухих сосновых ветках.

«Я говорю!» — громко воскликнул Гай. Ответ вигилов был ещё глупее, чем их собственные слова.

Приказы по пожаротушению. Большинство из тех, кто заметил это, придерживались традиционного взгляда государственных служб, согласно которому любое действие — это ответственность кого-то другого.

Некоторые подняли бокалы с вином и закричали. «Маленький ребёнок в опасности!» — закричала Джуния, шатаясь на ногах. Это вызвало лишь хохот: «Сколько бдительных нужно, чтобы потушить пожар?» На что последовал стандартный ответ: четыреста девяносто девять, чтобы отдать приказ, и один, чтобы помочиться на пламя. Затем искра упала на Рубеллу, и он наконец вмешался. Он собрал группу, чтобы вытащить горящие ветки на улицу, где они будут сжигать только дома, а не склад, который был так дорого арендован на деньги из развлекательной кассы.

Когда люди выбежали посмотреть на костёр, пространство освободилось, и Анакрит наткнулся на Петрония и меня. Он протиснулся в своей дорогой тунике сквозь туго сцепившуюся группу, среди которой был и человек в костюме репы, которого друзья прижимали к земле и вливали ему вино из кубков (через пучок листьев), словно это был какой-то опасный вызов.

Едва понимая, что они задумали, разъяренный Шпион оттолкнул их локтем в сторону.

«Я ищу вас двоих!» Он не смог нас переубедить. Мы были слишком пьяны, сидели на помосте, обнявшись, распевая бессмысленные гимны, пока официант Аполлоний безнадежно умолял нас пойти домой.

Анакрита чуть не сбил с ног человек, переодетый репой. Этот чудак толкал шпиона сзади, пока его товарищи тщетно пытались удержать его. Его костюм был сшит на каркасе из тяжёлых деревянных обручей. Шпион каждый раз набирал синяки, когда его били ремнём. Мы видели, что Анакрит готов был возмутиться. «Мы, в Четвёртой когорте, знаем, как устроить репке развлечение!» — пробурчал Петро, заразительно отрыгнув; он разразился хихиканием. Благополучно отвлекшись, шпион повернулся, теперь уже разъярённый на нас. Я поднял руку, словно собираясь сделать заявление, забыл, что собирался, затем лёг и притворился, что потерял сознание.

Анакрит издал сдавленный хрип. К счастью, друзья уже утащили боевую репу. Сделав всё возможное, чтобы собрать преторианцев, с которыми он пришёл, Анакрит порицающе удалился. Очнувшись, мы холодным взглядом смотрели ему вслед. Теперь мы знали, что там, где большинство людей проводят вечера с миской орехов, грея ноги о собаку или, по крайней мере, о жену, он в одиночестве отправился в тайную комнату и злорадствовал перед статуей обнажённого гермафродита, выставляющего напоказ свои прелести, словно заворожённого собственным набором смешанных органов. Этот сбивающий с толку бисексуал в своём личном кабинете был окружён полками с вазами; на них были изображены сцены группового секса – толчки любовников, сложенных по три и по четыре, словно блюдца, в то время как зловещие прохожие с вожделением наблюдали за этими ужимками через полуоткрытые двери.

Анакриту также принадлежала самая большая группа статуй бога Пана.

Совокуплялся с козой в течке, какого я в жизни не видел. А я сын антиквара. Мы перевели Камилла Юстина в безопасное место, как только это стало безопасно. Петроний первым позволил ему прийти на вечеринку, потому что не было времени его охранять, пока мы прятались от Анакрита; это позволило нам прочитать ему суровую лекцию о том, как притворяться мёртвым, прежде чем мы поселили его в нашей тайной квартире.

Юстин ненавидел Анакрита; он обещал вести себя хорошо. Хорошее поведение стало расплывчатым понятием. Поднять глупого нищего по шести пролётам лестницы в его убежище было нешуточным делом, и когда мы добрались до верха, нас ждали непростые сцены.

Только тот, кто пытался уложить в постель сильно пьяную репу размером с человека, сможет оценить, через что пришлось пройти нам с Петро.

После этого мы немного посидели на балконе, успокаиваясь и размышляя о Риме. Ночь была тихой и очень холодной, но мы согрелись, управляя Квинтусом наверху. Несколько тусклых звёзд появлялись и исчезали сквозь быстро движущиеся облака. Ветерок холодил наши лица, мы тяжело дышали и заставляли сердце биться медленнее после напряженных усилий. Мы сидели на старой каменной скамье и впитывали ночные звуки.

С улиц внизу доносились последние отголоски сатурналийного веселья, но большинство домов теперь были темными и тихими. Несколько телег развозили товары поздно ночью, хотя вся торговля затихла на время праздника, когда школы и суды были на каникулах, а большинство ремесленных заведений закрыты. Когда по улице проезжали колёса, звуки разносились отчётливее, потому что обычного фонового шума сегодня вечером не было. Ближе к нам сухие листья царапали черепицу, катясь по окрестным крышам. Другие звуки доносились до нас издалека. Стук копыт мулов и лай собак. Ленивое постукивание такелажа на кораблях, пришвартованных у Эмпориума. Взрыв аплодисментов от драки под сводами. Изредка раздавались крики хриплой женщины, притворяющейся, что сопротивляется сексуальным домогательствам, среди ободряющего гоготания её непристойных подруг.

Мы с Петро впервые остались без вина. Много раз мы кутили на этом балконе всю ночь, но теперь мы выросли. Или так мы говорили, и на это надеялись Майя и Елена. Я думала, что всё ещё есть шанс, что мы вскроем замки в квартире Петро, как мы делали в старые времена, когда его жена, Аррия Сильвия, запирала его, и мне приходилось помогать ему войти в поисках кровати. Это было в те ночи, когда мы не падали и не лежали на улице… Где-то внизу, в городе, должна быть Веледа. Спала ли она, ворочаясь и стеная в лихорадке? Или в городе своих врагов её мучила бессонница, страшась момента, когда её боги или наши боги откроют ей судьбу? Она приехала из бескрайних лесов, где самодостаточный одиночка мог днями ездить верхом, не встречаясь с людьми, в это кишащее людьми место, где никто не отдалялся от других дальше, чем на три метра, даже если между ними была стена. Здесь, в Риме, будь то хижина или дворец, её ждали и роскошь, и бедность.

Близкие соседи. Даже за пределами безумного периода Сатурналий царили шум и раздоры. У некоторых было всё; многим не хватало, чтобы жить так, как они хотели; у некоторых просто ничего не было. Их борьба за существование создала то, что мы, родившиеся здесь, называли характером нашего города. Мы все либо боролись за улучшение, либо старались удержаться, чтобы то, что у нас было – а вместе с ним и шанс на счастье – не ускользнуло. Это был тяжёлый труд, для многих обернувшийся неудачами и отчаянием, но для нас это была цивилизация.

Веледа уже пыталась уничтожить его. Возможно, если бы старые немецкие гвардейцы сумели найти её и взять под свой контроль, она смогла бы попытаться ещё раз. Возможно, они ей не нужны, и она попытается победить нас сама.

«Что бы мы делали, Луций, если бы варвары действительно были у ворот?»

«Будут». Луций Петроний Лонг обладал угрюмым нравом. «Не в наши дни, не в дни наших детей, но они придут». «А потом?» «Либо бежать, либо сражаться. Или», — предложил Петро, снова заговорив мальчишкой и заинтересовавшись любой опасной идеей, — «ты станешь одним из варваров!» Я подумал об этом. «Тебе бы это не понравилось. Ты слишком чопорный». «Говори за себя, Фалько». Мы оставались там еще некоторое время, скрестив руки от холода, прислушиваясь и наблюдая. Вокруг нас наш город дремал, если только отчаявшиеся души не крадучись пробирались сквозь его тени по невыразимым поручениям, или последние несколько бесстрашных участников вечеринки с криками возвращались домой — если бы они только могли вспомнить, где их дом. Петроний, потерявший двоих своих детей от смертельной болезни, казался подавленным; Я знала, что он никогда их не забывал, но Сатурналии, этот проклятый семейный праздник, были временем, когда он вспоминал Сильвану и Тадию особенно остро. Декабрь тоже никогда не был моим любимым месяцем, но я его пережидала. Он приходит; если сумеешь выдержать его, не убив себя, за ним следует январь.

Мы с Петронием знали, как себя контролировать, и не только с помощью вина.

Упорство и действие также сопровождаются моментами прилива энергии и восстановления. Мы немного отдохнули здесь, на балконе обветшалой квартиры, хранящей столько воспоминаний. Это было одинокое, грязное, шумное, полузаброшенное, душераздирающее место – несколько кварталов грязных многоквартирных домов вокруг кучки мошеннических магазинчиков, место, где свободные люди усвоили, что свобода имеет значение только при наличии денег, и где люди, поняв, что им никогда не стать гражданами, окончательно потеряли надежду. Но в этом закоулке человек, затаившийся, мог быть проигнорирован миром. На это мы надеялись для Юстина.

Мы спрятали свои сокровища как можно более скрытно. Я встал, изо всех сил разминая спину. Пора было идти. Петроний вытянул длинные ноги, пиная балясину большими, твёрдыми носками тяжёлых сапог. Поскольку я платил за аренду этого убежища, я отошёл в сторону, вежливым жестом хозяина пропустив его первым через шаткие раздвижные двери, ведущие в мрачное нутро. Поднявшись, Петроний в последний раз неловко размял плечи, а затем заставил уставшие конечности пошевелиться.

Я остановил его. Какой-то звук привлёк моё внимание где-то в лабиринте грязных переулков, переплетённых, словно тусклые мотки шерсти в старой корзине, шестью этажами ниже нас.

Петроний подумал, что я зря трачу время. Потом и он услышал. Кто-то там, в темноте, издал несколько одиноких звуков на флейте.

XXXVI

У нас не было ни единого шанса найти его. Кто бы это ни был, он ушёл сам. К тому времени, как мы в темноте спустились по шести пролётам лестницы и выскочили на улицу, все звуки стихли. «Звучало профессионально».

«Барный музыкант идёт домой после ночи, проведенной за распиской медяков у столиков». «Слишком хорош для этого». «Барные музыканты чертовски хороши. Им приходится быть такими, чтобы победить конкурентов». «Я хочу, чтобы это был флейтист Квадруматус». «Ты слишком сильно этого хочешь, Фалько». «Хорошо». «Это фатально». «Я сказал «хорошо» — хорошо?»

«Не надо так грубить». «Ну, не придавайте этому значения». «Ты говоришь как женщина». «Мы пьяны». «Нет, мы устали». «Женщина сказала бы, что мужчины так говорят в качестве оправдания». «Она была бы права». «Верно». И мы попрощались. Петроний заявил, что ему нужно остаться на дежурстве; я подумал, что вернётся на вечеринку. Я отправился домой. Я высматривал флейтиста, но так его и не увидел. Никого особенно не было. Даже негодяи в эти ночи были дома. Грабители празднуют с семьями, как и все остальные. Преступники с энтузиазмом отмечают праздники. Неделю назад была серия краж, пока старые бродяги усердно трудились, чтобы раздобыть денег на еду, лампы и подарки. Если хочешь хорошо провести декабрьский пир, проведи Сатурналии с вором. Теперь тёмные подъезды и переулки были безмолвны. Я убедил себя! был более трезвым, чем можно было бы подумать постороннему, и бдительным в отношении любого, кто проскользнул в тень.

Это была хорошая теория. Она сработала так хорошо, что, когда я наткнулся на Зосиму из храма Эскулапа, ухаживающую за пациентом у лестницы, я чуть не упал. Зосима работала одна. Должно быть, она оставила своего осла неподалёку; с собой у неё была санитарная сумка, и когда я пришёл, она склонилась над неподвижной фигурой, съежившейся на ступенях. Я напугал её. Она вскочила и чуть не споткнулась, поспешно отступая от нас. Меня поразила её тревога. «Спокойно! Это я – Фалько. Следователь». Женщина быстро пришла в себя. Казалось, её раздражало, что я её прервал, хотя, возможно, она злилась на себя за то, что прыгнула. Она была опытной и знала, как выжить на ночных улицах, так что я бы пошёл своей дорогой, но, повернувшись к пациенту, она воскликнула себе под нос: «Что случилось?» Она резко выпрямилась. «У нас их слишком много… Этот человек мёртв, Фалько.

Я ничем не могу ему помочь. Я разочарован. Я ухаживал за ним и думал, что он выздоравливает.

Я подошёл поближе и осмотрел бродягу. Он был мне незнаком. Сомневаюсь, что кто-то в Риме назовёт его другом или родственником. «Что его убило?»

«Как обычно, — Зосима перепаковывала лекарства. — Холод. Голод. Пренебрежение.

Отчаяние. Жестокость. Это ужасное время года для бездомных. Всё закрыто; они не могут найти ни приюта, ни поддержки. Недельный фестиваль приведёт к тому, что многие будут голодать.

Я позволил этой тираде дойти до конца. «Но ты считаешь, ему должно было стать лучше?» Я опустился на одно колено, присматриваясь. «У него лицо потемнело. На него напали?»

Зосиме не ответил, и я снова поднялся. Тогда она сказала: «Конечно, возможно. Больные уязвимы. Лежа здесь, его могли пнуть случайные прохожие». «Или намеренно избить», – предположил я. «Следов серьёзного насилия нет». Я пристально посмотрел на неё. «Так ты смотрела?» Она посмотрела в ответ, открыто признавая, что почти ожидала обнаружить неестественную смерть. «Да, смотрела, Фалько». «Ты сказал «слишком много». Есть ли какая-то закономерность?» «Закономерность – смерть от жестокого обращения. Это норма для изгоев общества… Что ты хочешь, чтобы я сказала?» – внезапно и громко спросила она. Теперь настала моя очередь опешить. Затем её раздражение по отношению ко мне сменилось чем-то более печальным.

«Кто станет убивать бродяг и беглецов? Какой в этом смысл?» — «Ты знаешь своё дело, Зосиме». — «Да, знаю», — ответила она, всё ещё сердитая, но и подавленная. Было такое время года.

Я рассказал ей о пропавшем флейтисте и попросил ее присмотреть за мальчиком.

Он мог ей доверять. Казалось маловероятным, что он сейчас где-то на улице. Улицы были холодными, одинокими и довольно безлюдными. Я оставил её и пошёл домой пешком.