Я сказал, что завтра они все будут там с ужасным похмельем, а потом...

И он сказал, что не может больше ждать, так что, может, мне стоит пойти? Мне нужно было сразу пойти домой. Я знал это. Мне удалось избежать этого.

Особое событие в календаре на протяжении нескольких лет, но я прекрасно понимал, что там происходило. Те, кто присутствовал, неизменно проводили следующие двенадцать месяцев, предаваясь воспоминаниям. У них были тоскливые взгляды, словно они хотели вспомнить самые яркие моменты: что новобранец невинно сказал трибуну перед тем, как они оба потеряли сознание, и почему счёт за поломки оказался таким большим. Я шутил, когда сказал писарю, что завтра все солдаты выйдут на дежурство с разбитой головой. Большинство из них не появлялись в патрульном доме около четырёх дней, а когда появлялись, бледные и дрожащие, им требовалось несколько часов ободряющих бесед, желудочные таблетки от их доктора Сцитакса и купленный завтрак, чтобы снять седативный эффект желудочных таблеток, прежде чем могла возникнуть ситуация, которую невинная публика называет «дежурством».

Я был слишком молод для этого. У меня было слишком много обязанностей. Мне следовало бы бежать прочь от той легендарной ночи разложения, но я поступил так же, как поступил бы ты: позволил ему заманить меня в это.

XXXIII

Меня привели на большой, заброшенный склад. Я сказал себе, что ничего страшного не случится: в конце концов, моя сестра – добродетельная и напыщенная – отвечала за питание.

Когорта вигилов насчитывает около пятисот человек. Иногда бывает нехватка, например, группа откомандирована охранять запасы зерна в Остию, но Четвёртый полк недавно закончил там службу. Здесь всё как в армии: в удачный день десять человек уволятся с ранениями (больше после крупного пожара в здании, ещё больше после крупного городского), двадцать окажутся в лазарете с общими заболеваниями, а пятнадцать окажутся непригодными к службе из-за конъюнктивита.

Казначей всегда ходил к матери. Главный трибун всегда на месте; никто не может от него избавиться, какие бы хитрые уловки ни придумывали.

Первым, кто меня встретил, был Маркус Рубелла, ненадежный и чрезмерно амбициозный трибун когорты Четвёртого. Он стоял на столе, запрокинув бритоголовую голову, и осушал самый большой двуручный кубок вина, который я когда-либо видел. В компании кузнецов или кочегаров, которые считаются самыми заядлыми пьяницами в мире, это был бы финальный номер вечера, после которого все бы упали в обморок. Обычно одиночка, чьим людям ещё только предстояло полюбить его, Рубелла просто разминался между набегами на ранние подносы с канапе. В таких случаях он выигрывал вигилы.

Настороженное уважение. Съев горсть перепелиных яиц и несколько устриц, их крепкий мужик принимал очередной вызов на выпивку, сохраняя при этом вертикальную осанку и, по всей видимости, трезвый вид. Бдительные могли этим восхищаться. Стоит упомянуть, что, чтобы показать, с какой ответственностью он погружался в празднества когорты, Маркус Рубелла (степенный человек, сознающий своё достоинство) сейчас носил нелепую шляпу, сандалии с крыльями и очень короткую золотую тунику. Я с содроганием заметил, что он не побрил ноги.

Из пятисот человек, патрулировавших Двенадцатый и Тринадцатый округа по ночам, почти все были там. Пострадавшие из лазарета мужественно сплотились. Даже работника с ведрами, получившего опасные для жизни ожоги от пожара в пекарне, принесли на носилках. Кто-то шепнул мне, что он боролся изо всех сил, чтобы дотянуть до вечеринки. Если бы он умер сегодня вечером, он бы улыбался.

В мою руку попал напиток. От меня ожидали, что я осушу его как можно быстрее, а затем добавлю; меня подтолкнули локтем в знак поддержки. Я узнал в вине «vinum primitivum» с того вечера у Флоры. Затем я заметил свою сестру Джунию, покрасневшую и измученную, протискивающуюся сквозь толпу. Ей было уже под сорок, и она уже вступила в менопаузу, но это не мешало ей закалывать волосы в пышные, кривые локоны, украшать здание искусственными бутонами роз и…

Она семенила в своём втором по счёту палантине. Эффект был нелепо девчачий.

Мне стало слегка не по себе. «О, Юнона, Маркус, эти мужчины такие прожорливые – мне никогда не будет достаточно!» «Ты знала, на что шла. Ты и так достаточно часто слышала восторженные отзывы Петро». «Я думала, вы с ним, как обычно, преувеличиваете».

«Не в этот раз, сестренка!» — в её глазах нарастал страх. Улыбаясь, я позволила группе людей, которые требовали своё ассорти из морепродуктов (они точно знали, на что подписались, когда меню раздали заранее), утащить её. Что нужно, чтобы меня обслужили? Они просили четыре раза…

Вигили устраивали вечеринку раз в год и были столь же суетливы, как молодые патриции на дорогом банкете. Тем более, что сами же и платили за неё.

Когда простые люди, занятые тяжёлой работой, устраивают увеселения, им нравится вся эта праздничная утварь. Целые деревья подвешивали к стропилам, пока крыша не заросла зеленью. Сосновые иголки торчали сквозь щели в ботинках при каждом шаге. Под ароматным пологом леса они расставили столько ламп и свечей, что хватило бы, чтобы разогнать тьму Аида. Дым от масла и воска уже сгущался. Рано или поздно они что-нибудь подожгут; теоретически у них было достаточно профессиональных навыков, чтобы потушить пламя, но это предполагало, что к тому времени кто-то из них ещё будет в здравом уме. Лица у них уже раскраснелись, блестели от пота от жары и волнения. Уровень шума поднялся настолько, что вызвал жалобы соседей за несколько улиц, хотя, если местные и слышали о готовящейся вечеринке, то, вероятно, все уехали к своим тётушкам в Сабинские холмы.

В одной из стен комнаты длинный стол служил баром. Он предназначался для защиты Аполлония, который, запершись за ним, невозмутимо старательно наполнял глиняные чаши примитивумом из огромного ряда амфор.

Заядлые выпивохи из когорты втиснулись в три ряда перед столом, где им было легче всего налить воды, и собирались простоять там всю ночь. Тушение пожаров даёт людям большую выносливость; бдительные были наловчились вызывать жажду. Последние двенадцать месяцев они вносили вклады в счёт за еду и питьё, после чего Рубелла добавил свою обычную сумму. Он любил представлять, что мешки с сестерциями – это его личное пожертвование, щедрая благодарность его верным людям; на самом деле, мы все знали, что он мошенничал с бюджетом на снаряжение. Тем не менее, он пошёл на риск, и если когорта когда-нибудь будет подвергнута надлежащей проверке, то именно Рубелла будет наказан…

Вряд ли. Я так и видел, как внутренний аудитор упивался вином в углу с блаженным выражением лица, не имеющим никакого отношения к обнаружению финансовых нарушений. Он выглядел так, словно наткнулся на горшок с золотыми монетами, зарытый под терновником, и не собирался возвращать сокровище владельцу.

Многие из вигилов были в карнавальных костюмах. Должно быть, они позаимствовали костюмы у какой-нибудь третьесортной театральной труппы, из тех, что привлекали толпы.

Интеллектуальный подход: дурная слава топлес-актрис. Пожарные были крепкими бывшими рабами с руками толстыми, как якорные канаты, и щетиной на подбородке, которой гордился бы даже медведь; в тонких бирюзовых и шафрановых накидках результат был неописуемым. Некоторые так искренне облачались в свою женскую маску, что это выглядело зловеще. Другие были более сдержанны и просто нахлобучили венки на свои сальные головы или облачились в полоски изъеденного молью меха. Трое были практически голыми и весь день расписывали друг друга синими узорами, чтобы выглядеть как кельты в вайде…

Всегда популярное увлечение в Риме. У одного из них в волосах была омела, а второй сделал себе торк, хотя «золото» растаяло и стекало по его узорчатой груди среди вьющихся чёрных волос и пота. Оказывая помощь больному краснухой, я увидел человека, одетого в великолепную пятифутовую морковку. Его друг пришёл в облике репы, но приложил меньше усилий и выглядел не так хорошо.

Некоторые новобранцы, которых матери отправили на церемонию вымытыми и ухоженными, переусердствовали с помадой для волос «Крокус». Они стояли небольшой, надушенной группкой, очень тихо. Никто ещё не набрался смелости пойти выпить. Это был их первый год в группе, и обещание безудержного веселья начинало их ошеломлять. Стоит им отпустить себя и начать есть примитивум, как они станут отвратительны.

Женщины присутствовали. Ни одну из них я не узнал. Судя по их одежде и поведению, это вряд ли были жёны вигилов.

Я пил уже третий кубок (хотя второй передал другому), когда наконец заметил Петрония. Он стоял за стойкой, помогая Аполлонию открывать восковые пробки у новой партии амфор. Его размеры и авторитет помогали поддерживать порядок; единственной уступкой карнавальному костюму был лавровый венок. Он был перевязан алыми лентами; Майя, вероятно, сделала его дома. Протиснувшись сквозь толпу, я помахал рукой и беззвучно произнес: «Вот!». Как только я смог приблизиться, добавил: «Ты попал по адресу!»

«Ещё не начинал. Мне нравится не торопиться». Тем не менее, несмотря на небольшое (относительное) затишье, он принимал напиток от Аполлония, которого я только что увидел впервые за все годы нашего знакомства с кубком вина в руке. Мы втроём стояли и оживленно разговаривали, прерываемые лишь тем, что Юния пыталась заставить нас раздать подносы с едой. Мы делали вид, что помогаем, но сами передали лакомства другим; к счастью, у всех бдительных менталитет «цепи вёдер». Петро схватил пирог, когда блюдо проносилось мимо на уровне глаз. «Неплохие!»

«Может быть, их приготовила твоя сестра», — предположил мне Аполлоний; когда он попробовал приготовить одно из них, подливка вытекла ему на тунику, так как он неправильно оценил консистенцию начинки.

«Никаких шансов». Я знал способности Джунии, которые были легендой в моей жизни.

Семья. «Она готовит потрясающий хрящевой пирог, а её густая полента заполнит дыры в штукатурке… это совсем не по классу Джунии». Ностальгия нахлынула на меня. Пекарня «Кассиус», я бы сказала. Фаунтин-Корт.

Кассий был моим соседом и постоянным поставщиком хлеба в прежние, более мечтательные, более бедные времена. Петроний поднял глаза к небу и наклонился, чтобы быстро наполнить мою чашу. Он знал, что я вот-вот сентиментально вернусь к истокам. Я достиг стадии автоматического глотания, примерно того уровня, когда мог предаваться воспоминаниям без слёз. Это было незадолго до того, как я начал излагать теории о том, что Римская империя уже не та, что прежде, и никогда не будет таковой из-за невежества простого народа и апатии правящей аристократии…

«Варвары у ворот!» — меткое восклицание Петро меня поразило. Мы с ним дружили долго, но даже при этом он редко читал мои мысли до такой степени. Впрочем, он просто отреагировал на подошедшего парня, шепнувшего, что у двери небольшая проблема с какими-то незваными гостями.

Парень мог бы сообщить Рубелле, но, учитывая кричащий вид трибуна в стиле Меркурия, он мудро решил, что лучше всего сохранить свои шансы на повышение, сообщив о поражении Петронию. Марк Рубелла относился к себе крайне серьёзно. Раз уж он решил нарядиться в карнавальный костюм, чтобы быть одним из парней, он ожидал, что парни сохранят эту честь при себе и не будут заманивать его на незапланированное публичное выступление в образе подвыпившего трансвестита. В свою очередь, бдительные презирали публику, но всё же считали, что она не сделала ничего настолько плохого, чтобы заслуживать того, чтобы видеть волосатые ноги Рубеллы.

Оставив Аполлония, мы с Петро двинулись сквозь этот хаос. К этому времени все уже хвастались и рыгали, разбившись на определённые группы, но нам позволяли протиснуться, если мы достаточно сильно толкали их разгорячённые тела. Протискивались они не сразу, поэтому, когда мы наконец добрались до двери, то обнаружили, что Фускулус контролирует ситуацию. Он избавился от большинства нарушителей порядка, рассказав им о «чертовой тусовке на Лобстер-стрит». Последнюю пару, слишком пьяную, чтобы осознать его слова, решительно оттаскивали прочь. Можно подумать, что только идиоты могут пытаться вторгнуться на вигиле без билетов. Вы будете правы. Они были идиотами – и я их уже встречал.

«Фалько!» Мне потребовалось мгновение, чтобы понять, откуда донеслось это невнятное приветствие, а затем вспомнить человека, ответственного за него. Его приветствие наполнило меня дурными предчувствиями. «Мы хотим повеселиться с тобой». О боже. Ужин для когорты вряд ли был экзотическим мероприятием, на которое меня недавно пригласил Эрманус, но мои жадные друзья из немецкой общины, вероятно, пили и прелюбодействовали последние две ночи. Они были совершенно неспособны судить, когда заметили вечеринку. Разве они не наткнулись на вигилов?

сначала место, они были достаточно не в себе, чтобы ворваться в кружок шитья к бабушкам, если бы их привлек свет лампы.

Эрманус и один из его крупных дружков обмякли на руках у своих похитителей-вигилов, но это было лишь подготовкой к освобождению и новой попытке выломать дверь. Фускулус и Петро были готовы к этому трюку и просто навалились на них, пытаясь избежать физического урона. Внезапно они синхронно рванули и отбросили двух незваных гостей обратно в вышибал-вигилов.

Поскольку одним из них был Сергий, специалист по пыткам и избиениям в нашем отряде, я печально покачал головой, предупредив двух немцев, чтобы они сдались и ушли, пока у них еще целы ноги, чтобы вынести их, и есть воля к жизни.

Эрманус не понял намёка. Он бился, как вол, почуявший кровь на алтаре, главным образом разгорячённый желанием обсудить со мной жизнь и любовь. Он и его друг были глубоко и отчаянно пьяны. Теперь они балансировали на грани потери сознания; если они потеряют сознание, то, вероятно, уже никогда не придут в себя. Лучше бы им оставаться на ногах и продолжать идти, пока добрая Природа не позволит их мозгам немного прийти в себя. «Фалько!»

– Друг!