и сумасшедший. Я был слишком стар, чтобы уворачиваться от ночных сторожей. Находиться там, где мне не полагалось быть, больше не вызывало восторга. Мне приходилось делать это слишком много раз по обычным делам. Проходя через арки Аква Марция и Аква Аппиа, я был так близко к Капенским воротам, что воспользовался возможностью навестить семью Елены. Я мог похвастаться, что преследовал их пропавшего человека и днем, и ночью. Когда я срезал с главных дорог по пути к дому сенатора, который находился недалеко от акведуков, я спустился на одну темную боковую улочку, где почуял беду. Мне показалось, что я услышал, как кто-то убегает, когда я свернул за угол. Затем я споткнулся о пару ног. Я отскочил назад, и волосы встали дыбом.

Я потянулся за ножом, но замер. Фигура на земле лежала слишком неподвижно. Это не было похоже на засаду, но я убедился, что из темноты не выскочит сообщник, чтобы меня ограбить. Я осторожно вытянул ногу и носком отодвинул тряпки. Мужчина был мёртв. Я не видел никаких признаков преступления. Вонючий бродяга, слишком отвратительный, чтобы его можно было осмотреть, пал жертвой холода и голода, скрючившись в тоске у лаврового дерева перед неприступной дверью какого-то домовладельца.

Я слушал: тишина. Если бы я столкнулся с бдителями, я мог бы сообщить о теле. Либо они бы его увезли обычным порядком, либо завтра хозяин дома обнаружил бы покойника и сообщил бы соответствующему эдилу, что с респектабельной улицы нужно убрать что-то неприятное. Ещё один нищий, ещё один беглый раб, ещё один неадекват проиграл борьбу за выживание. Блохи будут прыгать по нему в поисках нового хозяина, поэтому я держался подальше.

Я расслабил напряженные плечи, еще раз прислушался и пошел дальше. В конце улицы я обернулся. Из дальних теней показался попутчик в плаще с капюшоном, ведя на поводу осла. Не желая больше задерживаться, раз уж я не мог ничем помочь, я юркнул в свою собственную тень и молча двинулся дальше. Привратник Камилл оказался длинноголовым кретином с крошечным мозгом и агрессивным нравом, чьей главной радостью в жизни было отказывать законным посетителям. Он не торопился с ответом на мой стук, а затем заявил, что никого нет. Это было в порядке вещей. Он знал меня уже шесть лет, знал, что я постоянный гость, знал, что я женат на Елене. Я вежливо спросил этого Януса, может ли он дать мне представление о том, сколько еще эонов мне предстоит вытерпеть, прежде чем я получу право войти. Невыносимый кретин притворился немым.

Я как раз грозился избить его, чтобы он узнал меня в следующий раз, когда его спас сенатор. Децим Камилл услышал шум и вышел в домашних тапочках, чтобы впустить меня. Это избавило меня от необходимости решать, что сказать Юлии Юсте и Клавдии Руфине, и, что ещё важнее, чего на данном этапе неопределённости я им не скажу. Тем не менее, я передал сенатору всё, что узнал. Он сказал: «Этого мало!» Я ответил: «Спасибо за…»

Вотум доверия». Семья Камилла жила в более обветшалом из двух домов, просторном по моим меркам, но тесном по сравнению с большинством сенаторских домов. Мы с сенатором быстро, словно заговорщики, прошли через зал, выложенный черно-белой плиткой, где выцветший цоколь наконец-то перекрасили, на этот раз в довольно яркий оранжевый цвет. Неразумно, подумал я. Я промолчал, на случай, если сенатор сам так решил. Мы оказались в его крошечном кабинете, за которым возвышались статуи-бюсты и высокие полки с книжными шкафами. Люди побогаче хранили свои свитки в богато украшенных серебряных изделиях; у Децима было дерево, но это был кедр с тонким ароматом, и фурнитура была изящной. В отличие от многих аристократов, я знал, что он читает свитки. Его дети выросли и могли брать и читать все, что им вздумается; Елена все еще возвращалась с набегами, когда нам нужно было провести исследование, и мне тоже разрешалось брать книги взаймы.

Я расчистил место среди разбросанных документов и нашёл спрятанный под ними табурет. «Ситуация щекотливая, сэр. Преторианцы арестовывали вашего сына, и, по моим личным сведениям, Анакрит, который, конечно же, приписан к гвардии, сейчас его удерживает. Полагаю, вас никто не предупредил? Ну, это, во-первых, незаконно. Вам нужно решить, хотите ли вы идти прямо к Веспасиану и выражать негодование. Как старый друг императора, как член Сената и вообще как отец свободного римского гражданина, вы можете потребовать немедленной аудиенции».

Мы оба молчали. Децим пристально смотрел на меня. Он был высоким, но сгорбленным, волосы у него были тоньше и седее, чем когда я его впервые встретил; возраст и семейные неурядицы дали о себе знать. «Вижу, ты действительно хочешь, чтобы я подождал, Маркус». Он часто выглядел так, будто не соглашался с моими методами, но мы редко ссорились из-за этого.

Я никогда не выказывал ему фальшивого уважения. Я прямо сказал ему: «Сначала я хотел бы поговорить с Анакритом. Разузнать, как он играет. Если это не поможет, у нас есть серьёзный вариант». «Ты считаешь, что этот человек опасен?» «Думаю, я хотел бы удалить все волосы на его теле методом медленного опаливания, затем обмазать его мёдом и оставить привязанным к осиному гнезду». Однако это будет в тот момент, который я выберу сам. «Он станет серьёзным врагом. Поэтому, с рациональной точки зрения, лучше всего было бы вызволить Квинта, не давая Анакриту почувствовать, что его решение публично отвергнуто».

«Квинтусу причиняют вред?» — Отец старался не вдаваться в подробности. В тюрьме ему грозили голод, болезни, содомия со стороны других заключённых, побои со стороны тюремщика, покусы крыс, натирание цепями, страх и профессиональные пытки.

Я старался не думать о том, что не смогу найти Анакрита сегодня вечером, потому что он сидит в какой-нибудь сырой камере, наблюдая, как инквизиторы применяют свои болезненные методы к Юстину. «Сын сенатора? Тот, кому Веспасиан когда-то обещал быстрое продвижение по службе? Что вы думаете, сэр?» «Я не успокоюсь, пока не верну его домой, Марк». «Ну, дай мне полдня. Если я не верну его к полудню, сам отправляйся и устрой хаос на Палатине». «Если вернёшь, я всё равно могу устроить хаос!» На этом мы и закончили.

Было уже поздно, и я видел, что сенатор расстроен, поэтому даже не остался с ним выпить. Я поднялся обратно через Авентин, на этот раз мимо квартиры матери. К моему удивлению, у неё всё ещё горел свет, поэтому я поднялся. Возможно, она развлекала Аристагора, девяностолетнего соседа, который положил на неё глаз. Если так, то пора было этому старому флиртующему гаду вернуться в своё убежище и отпустить маму спать.

Я вошел. У каждой римской матери сыну позволено иметь засов для двери того места, где он вырос; каждая римская мать надеется, что однажды он вернется домой.

Даже несмотря на то, что мама плохо видела, всё было безупречно чисто. Я тихонько проскользнул за занавеску и прямиком направился на кухню. Вместо обычной скромной лампы мама вынесла канделябр для дорогих гостей.

Кто-то сидел за большим столом спиной ко мне. На нём была туника приглушённого цвета устрицы, расшитая серо-фиолетовой тесьмой, которая, должно быть, стоила дороже, чем еженедельные расходы большинства семей на продукты. Чёрные волосы были зачёсаны назад на шею, где вились жирными прядями, когда он склонился над миской, из которой поднимался аромат восхитительного лукового бульона, приготовленного мамой.

Мне ничего не досталось, потому что котёл уже был вымыт и опрокинут на верстак позади матери. Сама она сидела, сложив руки на столе.

«Кто это?» — пронзительно крикнула мама, притворяясь, что не может разглядеть, кто вошёл. «Маркус! Это ты крадёшься, чтобы напугать меня?» Её гость быстро обернулся. Он нервничал. Это было хорошо. Я посмотрела в эти бледные глаза — впервые заметив, что один из них, насколько я помнила, был водянисто-серым, а другой — светло-карим. Я позволила ему немного поволноваться, а затем улыбнулась. Я знала, как сделать так, чтобы это выглядело искренне, — и знала, что это ещё больше его встревожит. «Приятно тебя здесь найти — Ио, Анакрит!»

XXI

«Ио, Фалько!» «Я искал тебя», — проговорил я голосом судебного пристава.

«Я получил твою записку…» Значит, либо этот сумасшедший трудоголик заглянул в свой кабинет после меня, либо какой-то испуганный приспешник поспешил к нему с моим посланием. Меня пронзила безумная мысль, что, возможно, он всё время был там, пока я ходил во дворец, прятался за колонной и тайно наблюдал за мной. Теперь он пришёл сюда, чтобы выведать, чего я хочу, прежде чем подойти. Какой неадекват сначала спрашивает свою мать? Словно зная, о чём я думаю, он слегка покраснел. «У тебя есть не только моя записка». Я постарался говорить лёгким, но зловещим тоном. «Почему бы тебе не войти по-приличнее?» — потребовала мама. Это не заставит Шпиона ёрзать, чтобы посмотреть на меня через плечо. Он сидел на скамье, плотно задвинутой под стол, так что движение было затруднено. Я стоял, чтобы доминировать над ублюдком.

«Я в порядке, мам». Анакрит сжимал ложку, как ребёнок, заворожённый недоеденной миской лука-порея. «Так ты всё ещё приходишь навестить мою мать, Анакрит?»

«Анакрит — хороший друг бедной старушки». Мамина обычная укоризна выставила меня плохим сыном. Поскольку я никогда не развенчаю этот миф, я не стал и пытаться. «Хотел бы я, чтобы все так старались…»

«Просто приветствую Сатурналии», — робко извинился он. «Зачем ты хотел меня видеть, Фалько?»

«Тебе нужно побыстрее говорить, старый хрыч». Ласка была фальшивой. Я продолжал улыбаться. Он вспотел. Сильный удар по голове несколько лет назад оставил Анакрита с необратимым повреждением черепа и склонностью к панике в моменты напряжения. Он страдал от головных болей и изменился в личности. И хотя я принёс его без сознания к своей матери, чтобы она выходила его (именно так он её и знал, и знал достаточно хорошо, чтобы получать бесплатный бульон), он никогда не мог доверить мне сохранение той безумной щедрости, которая когда-то его спасла.

Я вошёл в комнату и обошёл стол. Анакрит попытался расслабиться.

«Я ничему тебя не учил; никогда не сиди спиной к двери». Он уронил ложку. Я наклонился и поцеловал мать в щеку, как хороший мальчик. Она с подозрением посмотрела на меня. «Ну, Анакрит, что ты имеешь в виду, арестовывая Камилла Юстина?» — спросил я. «Нет!» — воскликнула мама. Я оживился, когда он принял стрелы. «Что он натворил? Он такой славный мальчик!» «Какая-то ошибка во дворце», — сказал я ей.

Анакрит сердито посмотрел на меня. «Государственные дела», — блефовал он. «Государственная бездарность», — фыркнул я в ответ. «Молодой Камилл — свободный римский гражданин. Никто не смеет его трогать».

Анакрит собирался высказать свое любимое хвастовство, что он может сделать все,

потому что он был главным шпионом, но он замолчал. Я ссылался на закон. Запрещалось сажать гражданина в тюрьму; заковывание в цепи нарушало права свободного человека.

Квинт имел право напрямую обратиться к Веспасиану, если с ним издевались, а за неправомерный арест он мог потребовать огромную компенсацию. Официальный бюджет Анакрита не мог покрыть её. «Это вопрос высшей степени безопасности», — в его голосе послышались надменные нотки. «Когда угрожают варвары, иногда приходится ограничивать свободы». Он добавил неискренне: «Мне это нравится не больше, чем тебе, Марк».

Я никогда не позволял ему пользоваться моим преноменом. Сидя в доме моей матери с хитрой мордочкой в миске с едой, он не делался членом моей семьи.

«Варвары уютно устроились в своих лесах. Одна женщина – твоя предполагаемая

«угроза». Она, должно быть, напугана, и мы знаем, что ей плохо. Какая-то террористка!

«Никогда не забывай, — предупредил я его, многозначительно глядя ему в голову, — что я знаю, где твоя слабость». Его правая рука поднялась; он откинул волосы назад, словно защищая свой пробитый череп, хотя, должно быть, понимал, что я имел в виду не его рану. Моя мать укоризненно покачала головой. Я усмехнулся ей; если бы мой молоденький братец так же усмехнулся, она бы смутилась, но в моём случае это не сработало. Я ничему не учусь. «Ну что ж, старина, мы с тобой старые соотечественники, особенно после Лептис-Магны…» Лептис-Магна, где Анакрит поставил себя вне закона, представляла для меня главную угрозу. «Предупреждаю тебя, отец Юстина намерен лично обратиться к своему старому другу Веспасиану. Мне удалось отложить сенатора до завтра, но если хочешь сохранить работу, предъяви своего пленника до завтра». «Невозможно...» «Лучше отдай его мне добровольно». «Фалько, я не могу...»

«Ты — главный шпион; можешь делать всё, что захочешь». Он беспокойно задвигался, пока я наслаждался. Ирония — друг доносчика. Шпионы могут быть хитрыми, но им приходится относиться к себе серьёзно. «И вообще, зачем, ради богов, он тебе нужен, Анакрит?»

Шпион взглянул на мою мать. Мама тут же вскочила, обиженно воскликнув: «О, я знаю, когда меня не ждут!» Она юркнула в свою спальню; до сих пор дверь была плотно закрыта. Я надеялась, что мама спрятала там Ганну, послушницу Веледы, чтобы Анакрит не увидел её. Прошло два дня с тех пор, как я оставила девочку на попечение матери, и мне нужно было её проведать, но это было невозможно, пока здесь был Шпион.

«Я бы и не подумал расстроить твою мать. Я знаю, что она сдержанна».

Анакрита пробормотала что-то извиняющееся. Я знала, что она наверняка меня подслушивает.

Выскочить из комнаты, а потом прижаться головой к двери, чтобы подслушать, – старый трюк. «Хунилья Тасита – лучшая из женщин. Я никогда не забуду, что она для меня сделала». Я тоже никогда не забывал, что она для него сделала. И свою собственную глупую роль в этом.

Я перелез через крайнюю скамейку, где сидела моя мать, чтобы смотреть ему прямо в глаза. На столе лежал овощной нож, который я…

пытаешься его насторожить. «Ну, раз уж ты её расстроил, давай займёмся этим! Арест Камилла — неудачная попытка найти жрицу?» — «Он знал её в Германии». — «Я тоже её знал. Почему бы тебе не арестовать меня? Так ты хоть что-то выиграешь: не будешь впадать в неловкость, если я найду её раньше тебя». — «У Юстина были интимные отношения с Веледой», — настаивал Анакрит. Как, чёрт возьми, он это узнал?