их на места, которые они занимали ранее, как людей, которые уже проходили эту процедуру раньше.

Все четверо были старше, чем подобало их поведению и ярким нарядам. Мужчинам я бы дал лет шестьдесят, женщинам – чуть больше, но именно мужчины выглядели изможденными за этим обеденным столом. Клеоним и Клеонима, два освобождённых раба с огромным наследством, явно много работали руками, хотя их пальцы теперь были украшены дорогими кольцами.

Другую пару было сложнее опознать. У Амарантуса, подозреваемого в прелюбодеянии, были узкие, настороженные глаза, а Минуция выглядела усталой. Устала ли она от жизни, от путешествий или даже от Амарантуса, мы не могли понять.

Они буквально бросились рассказывать нам всё, что знали, придавая подробности кричащим подробностям, где только могли. Я попытался выразить надежду, что они не против новых вопросов, на что они покатились со смеху, а затем заверили меня, что их ещё почти ничего не спрашивали. Значит, Аквилий был слишком снобист, чтобы разговаривать с вольноотпущенниками.

Это было неудивительно.

«Это я услышала, как он приближается». Клеонима оказалась в центре внимания. Она была худой, жилистой женщиной, которая сжигала свои физические излишества нервной энергией. Крепкие кости и отсутствие жира придавали её лицу красивое лицо; если бы она не подводила глаза, то выглядела бы ещё лучше. Она дрожала, её худые плечи приподнимались под тонкими складками платья; оно держалось на ярких застёжках, и при каждом её движении овалы смазанной, тощей, загорелой кожи появлялись и исчезали в больших прорезях ткани.

«Статиан? Он звал на помощь?» — спросила Елена.

«Орал во весь голос. Никто не обратил на это внимания; вы же знаете, как люди себя ведут. Я выходил на улицу. Когда я проходил через дверь палатки, он, пошатываясь, поднялся, горько плача, держа на руках окровавленное тело. Её платье было всё в песке с прогулочного двора. А вот голова – голова была так ужасно разбита, что едва ли можно было сказать, что это она… Я ухаживал за своим хозяином десять лет изнурительной болезни; я видел достаточно, чтобы не упасть в обморок от еды, понимаете? – но тело Валерии вызвало у меня тошноту, и я лишь мельком увидел её».

Клеонима теперь выглядела измождённой под сверкающей пудрой. Минуция взяла её за руку. Блеснуло изумрудное кольцо. Она несла на себе больше веса, чем

Клеонима, и хотя она тоже наверняка возила с собой целый набор кремов для лица, кожа у нее была очень грубой.

Охваченная чувством, Клеонима склонила голову на плечо Минуции; около четырёх фунтов индийского жемчуга качнулись набок на её плоской груди. Насыщенный аромат лепестков роз и жасмина, исходивший от одной из дам, сталкивался с более пьянящей эссенцией арабского бальзама. После мгновения комфорта в облаке смешанных ароматов Клеонима снова села; нити её жемчуга звякнули и снова выпрямились. Два женских аромата развернулись и опасно скользнули друг против друга, словно огромные облака, движущиеся в одну сторону, в то время как внизу, внизу, в противоположном направлении, двигался второй, несущийся ветром поток. Подобно надвигающемуся прибрежному шторму, это оставило нас в беспокойстве и тревоге. Минуция даже вытерла лоб, хотя, возможно, это был перегретый напиток.

Более сдержанно группа из четырёх человек описывала последующие события: как Статиана убедили сбросить с себя тяжкое бремя; несколько спутанных попыток местных жителей выяснить, что произошло; беглое расследование, проведённое Аквилием. Поначалу никто из присутствовавших не проявил серьёзного интереса к судьбе Валерии, если не считать обычного похотливого любопытства по поводу того, были ли у молодой женщины любовные связи.

«Кто позвал квестора, чтобы тот принял на себя командование?» — спросила Елена, думая, что это, должно быть, Сертория Силена или, возможно, вдова Гельвия.

«Да!» — удивила нас Минуция. Внешне она напоминала Клеониму, особенно учитывая, что обе пары покупали себе наряды в одном и том же бутике на рынке. Мне было трудно сопоставить её с кем-то другим.

Она могла быть и освобожденной рабыней, но в равной степени я могла представить ее и трудолюбивой женой какого-нибудь свободнорожденного ремесленника или лавочника; возможно, она устала спорить с ленивым мужем и непослушными детьми, в отчаянии сбежала с Амарантусом и теперь знала, что не сможет легко вернуться в свой родной город.

«Как же так, Минусия?»

«Дело дошло до абсурда. Я ничего не имел против Валерии, бедняжки.

Она не заслужила того, что с ней случилось. Все жрецы пытались игнорировать проблему, некоторые проклятые женщины из Элиды были крайне отвратительны – какое, чёрт возьми, им до этого дело? – и когда я…

«Услышав, что в гостевом доме VIP-персоны находится римский чиновник, я просто подошел к нему и поднял шум».

«Аквиллий, кажется, убежден, что виновным был Статиан», — сказал я.

«Никогда!» Мы все посмотрели на Клеониму. Правда, она наслаждалась драмой.

Тем не менее, её вердикт был вердиктом проницательной и спокойной наблюдательной женщины: «Я увидела его сразу после того, как он её нашёл. Я никогда не забуду его лицо. Мальчик невиновен».

«Аквилий Мацер, должно быть, совершенно неопытен», — размышляла Елена.

Амарант презрительно фыркнул, назвав квестора человеком, способным надругаться над его матерью. Клеоним оскорбил эту знатную даму ещё более непристойно, не только усомнившись в отцовстве квестора, но и предположив, что в деле замешано какое-то животное. Не из тех милых. Елена улыбнулась. «Ты хочешь сказать, что Аквилий не смог бы выбраться из мешка с отрубями?»

«Даже если бы у него была большая карта», — согласился Амарантус, угрюмо попивая вино.

До сих пор Елена почти не притрагивалась к своей чашке, но теперь сама долила. «Вот вам вопрос. Ваша экскурсия должна быть с сопровождающим. Так где же был ваш организатор, Финеус?»

Наступила тишина.

«Люди считают Финея замечательным человеком», — заметила Клеонима, ни к кому конкретно не обращаясь. Она оставила это заявление без ответа.

«Один или два человека считают, что он чертовски ужасен», — не согласился ее муж, но спорить по этому поводу они не стали.

«А Финей помогал после убийства?» — настаивала Елена. «Разве вы все не платите ему за то, чтобы он уберег вас от неприятностей?»

«Он сделал всё, что мог», — фыркнул Клеоним. «Этого было мало — впрочем, мало что мог сделать кто-либо другой, учитывая, что Аквиллий был полон решимости держать нас в ловушке в этой палатке, пока не арестует кого-нибудь».

— и что он с треском провалил решение, кто должен быть правителем. Только то, что Аквилий хотел вернуться в Коринф, заставило его сказать, что мы все можем быть свободны. Даже тогда… — Клеоним мрачно посмотрел на меня. — Наша отсрочка была временной.

«Так что же, если говорить конкретно, Финеус на самом деле сделал для тебя?» — спросил я.

«Он обеспечивал нас едой и следил за тем, чтобы вино было лучше», — язвительно сказала мне Минуция. «Я думала, он мог бы переселить нас в приличное жильё, но этого так и не случилось. Но он продолжал в том же духе, разговаривая с Аквилием.

«Он ведет переговоры от нашего имени», — утверждал он.

«Аквилий хорошо отзывается о нем».

«Заметьте…» — Амарант говорил тяжеловесно, манерно, сочетая в себе и доводы, и шутку. — «Мы, к всеобщему удовлетворению, установили, не так ли, что Аквилий Мацер настолько умен, что может затеряться в пустом мешке».

Я улыбнулся в ответ. «Итак, друзья мои, есть идеи, где сейчас находится ваш замечательный эскорт?»

Судя по всему, Финей зарабатывал себе несколько драхм, рысью отправляясь на Киферу с другими приезжими римлянами, пока ждал освобождения этой группы. Кифера, остров на самом юге Пелопоннеса, казался слишком уж далеким местом, чтобы позволить подозреваемому путешествовать.

«Надеюсь, ради них, он не поведёт их к этому пронырливому торговцу мурексом, который обманул нас в прошлом году», — сказала Клеонима. Мурекс — это особый краситель из моллюсков, используемый для фиолетовой ткани; его стоимость феноменальна. Клеонима и её муж, похоже, знали толк в покупке предметов роскоши.

Поскольку мы, похоже, исчерпали их знания об убийстве, Хелена начала расспрашивать Клеониму об их прошлых путешествиях. Хотя это была их первая поездка с Seven Sights, пара была опытной.

«Мы в разъездах уже пару лет. Пока можем, будем продолжать. Деньги нам дал наш старый хозяин. У него их было много — в основном потому, что десятилетиями он их не тратил. Жизнь с ним была чертовски тяжёлой, особенно после того, как он заболел. Но в конце концов он, похоже, изменил своё отношение. Он знал, что умирает, и начал раздавать подарки».

«Боялся ли он, что вы перестанете о нем заботиться?»

«Взятка? Нет, Елена. Он боялся боли, но знал, что может нам доверять». Клеонима была серьезна. Я могла представить её энергичной, но умелой медсестрой. Принятие ванны в её руках могло бы…

Было бы волноваться. Особенно, если бы она выпила. «Он никогда не говорил об этом заранее, но, уйдя, оставил нам всё».

«Значит, он ценил твою преданность».

«И никто другой не мог его выносить! Мы с ним были вместе неофициально годами», — вспоминала Клеонима. Рабам не разрешается жениться, даже с другими рабами. «Но как только мы получили свою удачу, мы сделали всё по правилам. Устроили грандиозную вечеринку со всеми хлопотами: церемония, контракт, кольца, фата, орехи, свидетели и очень дорогой жрец, который гадал».

Елена смеялась. «Надеюсь, предзнаменования были хорошими?»

«Конечно, были – мы заплатили священнику достаточно, чтобы гарантировать это!» – Клеонима тоже наслаждалась этой историей. «Он был старым занудой, но сумел разглядеть в овечьей печени, что нас ждёт долгая жизнь и счастье, так что мне хочется верить, что у него хорошее зрение. Если нет, нам с тобой конец!» – пропела она мужу, который смотрел на них сонно, но дружелюбно. «Теперь мы просто думаем: давай повидаем мир. Мы это заслужили, так почему бы и нет?»

Мы все подняли бокалы в знак дружеского тоста за это.

«Кто-то ещё интересовался судьбой Валерии», — спросила Елена, стараясь не выказывать беспокойства. «Разве не было молодого человека из Рима по имени Камилл Элиан?»

«Ох, он!» Вся громкая четверка расхохоталась.

«Он многим людям надул нос», — заявила Минусия.

Елена печально сказала: «Это ничего не значит. Он не знает, что делает». Она позволила правде дойти до неё. «Боюсь, Элиан — мой брат».

Все уставились.

«Он сказал, что он сын сенатора!» — воскликнула Клеонима. Елена кивнула. Клеонима оглядела её с ног до головы. «А ты? Мы так и предположили, что ты с осведомителем».

Елена мягко покачала головой. «Не заблуждайтесь: Маркус — очень хороший информатор. У него есть талант, связи и порядочность, Клеонима».

«А в постели-то ты хороша?» — хихикнула Клеонима, ткнув Елену под ребро. Она знала, как разрядить неловкую ситуацию, снизив тон.

«О, иначе я бы на него не посмотрела!» — ответила Елена.

Я бесстрастно пил вино. «Так где же Элианус? Кто-нибудь знает?»

Они все пожали плечами и сказали нам, что он просто исчез.

XXIV

Наступила пауза, позволившая Волкасиусу прервать нас. Мужчина, с которым никто не хотел сидеть, демонстрируя полное отсутствие коммуникабельности, внезапно обратился ко мне: «Я закончил обедать. Лучше поговори со мной!» Он уже встал и собирался покинуть двор.

Я собрал свои блокноты и подошел к столу, за которым он сидел один.

Он снова опустился на скамейку, неловко переваливаясь на бок. Его одежда была неопрятной и источала неприятный запах. Хотя его обращение со мной было резким, я бы отнёсся к нему вежливо. Такие люди знают, как к ним относятся другие. Он, вероятно, был умён – возможно, даже слишком умён; возможно, в этом и заключалась проблема. Он вполне мог бы предоставить полезную информацию.

«Тебя зовут Волькасий?»

Он сердито посмотрел на меня. «Значит, какой-то стукач передал тебе наши биографии!»

«Просто список имён. Можете что-нибудь добавить к тому, что мне рассказали остальные?» Он пожал плечами, и я спросил его: «Как вы думаете, Статиан убил свою жену?»

«Понятия не имею. Эта парочка была погружена в себя и, честно говоря, меня не интересовала. Я так и не понял, ревновал ли он или был готов сорваться».

Я задумчиво разглядывал этого чудака, гадая, не приходилось ли ему самому когда-нибудь обмениваться колкостями с невестой.

Как я и думал, этот человек оказался умным. Он прочитал мои мысли. «Ты воображаешь, что я её убил!» — сказал он очень эгоистично. Казалось, он был почти рад оказаться в числе подозреваемых.

«Ты тоже так сделал?» — с вызовом спросил я.

«Конечно, нет».

«Есть ли идеи, кто мог это сделать?»

«Без понятия. Это всё, что ты смог придумать?» — в его тоне слышалось презрение. Как следователь, он считал меня никчёмным. Я знал таких людей; он считал, что сможет сделать мою работу за меня, хотя, конечно, ему не хватало опыта, настойчивости, мастерства или чуткости. И если бы ему пришлось припарковаться в дверном проёме, чтобы следить за подозреваемым, следопыт мгновенно его бы вычислил.

Я откинулся назад, выглядя расслабленным. «Расскажи мне, зачем ты отправился в это путешествие, ладно?»

Приняв безумную позу, он уставился на меня с глубочайшим подозрением. «Зачем тебе это знать, Фалько?»

«Я хочу установить, у кого был мотив. Возможно, мне интересно, не примыкаешь ли ты к кочевым группам, чтобы охотиться на женщин». Он хмыкнул. «Не женат, Волькасий?»

Волькасиус вспыхнул и забеспокоился. «Это касается многих людей!» — я примирительно улыбнулся ему. «Конечно. Впрочем, ты видишь очевидный ход мыслей. Но я никогда не следую очевидным путям… Ты интересуешься культурой? Это тебя привлекает?»

«Меня ничего не держит дома. Мне нравится посещать зарубежные страны».

«Ничего страшного!» — успокоил я его, намекая, что, возможно, так и есть. Я понимал, в чём дело. Он никогда не вписывался в обстановку, где бы ни находился, поэтому продолжал двигаться. Я догадался, что у него также был неподдельный, даже педантичный интерес к провинциям, которые он посещал. Он нес набор записных дощечек, очень похожий на мой собственный. Его дощечки лежали раскрытыми, так что я видел неровные строки безумно мелкого почерка, строки, от которых у меня болели глаза, когда я пытался разобрать их на расстоянии. Там были подчёркнутые названия мест, затем длинные дюймы подробностей; он создавал огромный путеводитель. Я мог представить, что, будучи в Олимпии, он составлял не только описания храмов и спортивных сооружений, но и списки сотен статуй, вероятно, с каждой скопированной надписью. «Ты произвёл на меня впечатление, Вольказий, наблюдательного человека, который мог заметить что-то, что ускользнуло от других».