«Похоже на нас с тобой».

«Нет, это настоящая любовь», — усмехнулась Елена. «Не девушка, на мгновение потерявшая концентрацию, и мужчина, который оказался в затруднительном положении». Я улыбнулся в ответ, а она продолжила: «Итак, пара может пожениться или даже родить первого ребёнка. И вот тогда-то и начинаются их проблемы. Их разлучает несчастный случай, после которого они оба пускаются в невероятные приключения».

«Видимо, именно эта часть нравится Пассусу».

«Да: если пираты их не поймают, то это сделает вторгшаяся армия. Каждому персонажу предстоит провести годы в поисках в глуши того, кто считает их погибшим. Тем временем пираты попытаются изнасиловать одну из них, но находчивый раб или верный друг спасёт другую, возможно, героя…»

Хотя в своём горе и одиночестве он желал бы погибнуть. И всё же, сражаясь с чудовищами и волшебницами, он цепляется за надежду...

«Подтянутый, но толстый?» — усмехнулся я.

«Героине будет угрожать беспринципная соперница, и она будет несправедливо обречена, пока она не завоюет уважение благородного царя, который пленит её, поработит и, естественно, влюбится в её скромность, мудрость, стойкость и сияющую природную красоту. Наконец, благодаря благосклонной заботе божеств, неведомо им охраняющих каждый их шаг, однажды...»

«Когда папирус вот-вот закончится...»

«Пара воссоединяется среди слёз и изумления. Затем они вступают в жизнь, полную бесконечного счастья».

«Потрясающе!» — хмыкнул я. «Но свиток, который я тебе только что дал, не соответствует этому стандарту?»

Елена покачала головой. «Нет. Судя по всему, только тот, что у Пассуса».

«Ты ел только с обеда».

«Я быстро читаю».

«Ты жульничаешь!» — обвинила я ее. «Ты пропускаешь».

«Ну, этот я пропускаю. Я бросил коварного разбойника и экзотическую соблазнительницу, да и не собирался заигрывать с напыщенной верховной жрицей. Эта история ужасна. У меня есть дела поважнее».

«Хм. Странно. Хрисипп, судя по всему, был хорошим бизнесменом.

Конечно, он бы отверг все столь плохое».

Елена посмотрела на меня с сомнением. «Разве Туриус не говорит, что у него было плохое редакторское суждение? В любом случае, всё не так просто. Похоже, вы дали мне две разные версии Зисимиллы и Магароне».

«Так думал Пассус».

«Кажется, некоторые фрагменты были переписаны — другим автором, кажется. Честно говоря, Маркус, результат такой же плохой. Другой, но такой же ужасный, потому что авторы пытаются сделать сценарий легче и смешнее. Тот, кто взялся за переписывание, был очень высокого мнения о себе, но понятия не имел, что требуется в этом жанре».

«Полагаю, издатели иногда просят улучшить рукописи, прежде чем принять их к копированию… А как насчёт свитков, которые читает Пассус? Кажется, у него хороший автор. Может, есть такой, где есть благородный разбойник и коварная жрица, где соперник в любви оказывается высокомерным», — усмехнулся я.

Елена согласилась: «А король варваров, во власти которого они окажутся, — законченный негодяй? Мне лучше посоветоваться с Пассусом», — предложила она. «Мы можем обменяться историями и тогда скажем, что придумаем».

Ладно. Она будет тактична. А если ему не хватает рассудительности, она укажет на проблему, не обидев его. Если бы я знал Елену, она бы превратила Пассуса в проницательного литературного критика, и он бы даже не заметил, как изменились его вкусы.

День выдался долгим. Труп, допросы подозреваемых, семейные потрясения. Я позволил мыслям опустеть, пока шел с Эленой по Авентину. В глубине души он оставался моим любимым местом на Семи Холмах. Залитый ранним вечерним солнцем и медленно остывающий, это было и мое любимое время суток. Люди отдыхали после работы, другие готовились к вечерним развлечениям. Многоквартирные дома перекликались, когда дневная и ночная жизнь начинали взаимодействовать на узких лестницах и в тесных квартирах, а ароматы застоявшихся благовоний постепенно исчезали, когда великие храмы опустели и запирались с приближением темноты.

У подножия и на вершине холма располагалось несколько важных священных сооружений. Храмы Меркурия, Солнца и Луны окаймляли нижнюю дорогу рядом с Большим цирком; на вершине холма находился храм Дианы, один из старейших в Риме, построенный царём Сервием Туллием, и величественный храм Цереры, возвышающийся над Тройными воротами. Там же находился один из многочисленных римских храмов, посвящённых Минерве.

Когда-то я вряд ли бы подумал об этих местах. Мои мысли были бы заняты магазинами и винными барами. Как информатора, меня интересовали места, где люди могли бы резвиться и обманывать друг друга; теоретически это включало и храмы, но я считал их слишком грязными, чтобы с ними связываться.

Моё недавнее пребывание в должности прокуратора священных гусей Юноны Монеты в её государственном храме на Капитолии заставило меня быть более бдительным к наличию религиозных мест – хотя бы из сочувствия к другим неудачливым обладателям второстепенных должностей. Соблюдение религиозных обязанностей завлекает не только священников с жалкой карьерой, но и многих несчастных псов вроде меня, оказавшихся привязанными к какому-нибудь храму в ходе своего общественного продвижения. Я знал, как сильно они могут стремиться к побегу, а стремление к побегу – сильный человеческий мотив, побуждающий к самым разным интригующим поступкам.

Ма жила недалеко от храма Минервы. Минерва, богиня разума и искусств, отождествляемая с мудростью Афины, покровительница ремесел и гильдий, имела придел в монументальном храме Юпитера Капитолийского и большой алтарь у подножия холма Целий. И вот она, также богиня Авентина. Меня запоздало осенило, что спокойная, строгая дама, чей храм облагораживал район Ма, фигурировала в деле Аврелия Хрисиппа. Ее имя мне сообщил один из моих подозреваемых, хотя я никогда не принимал его всерьез. Диомед, сын Лизы и Хрисиппа, и будущий родственник по браку с Вибией, указал ее храм как свое местонахождение в день убийства отца. Минерва была его пока еще не проверенным алиби.

Когда Петроний спросил, были ли в расследовании какие-то большие пробелы, я об этом забыл.

Храм находился всего в нескольких шагах от дома отца Диомеда, совсем рядом с вершиной Публициевого спуска. Он также находился недалеко от моей квартиры. Так что связь с Диомедом я мог бы плодотворно исследовать завтра, как только жрецы снова откроются для посещения – или как там это называлось в храме разума и искусств.

XLIII

НОЧЬ НА Авентине, моем любимом холме.

Звёзды и таинственное ровное сияние планет пронзают клочья облаков. Неизменная августовская температура, воздуху не хватает.

Спящие лежат голыми или недовольно ёрзают на скомканных покрывалах.

Почти не слышно крика влюблённого или крика совы. Те несколько коротких часов, когда гуляки замолкают, сгорбившись, сидят за неосвещёнными столиками в самых дешёвых кабаках, а проститутки, измученные или презрительные, от них отказываются.

Все преданные любители вечеринок находятся на побережье, разрывая тьму Кампании своими флейтами, кастаньетами и истерикой, давая Риму немного покоя.

Колесные повозки, тысячами наводняющие город в сумерках, наконец-то, кажется, остановились.

Глубокая ночь, когда иногда незаметно начинается дождь, нарастающий до раскатов грома, – но не сегодня. Сегодня ночью только удушающая августовская жара, в короткий, унылый период, когда всё неподвижно, незадолго до рассвета.

Внезапно Елена Юстина трясёт меня, разбудив. «Маркус!» – шипит она. Её настойчивость прорывается сквозь мой тревожный сон о том, как за мной охотится большая крылатая котлета, истекающая рыбным соусом с маринованными огурцами. Её страх мгновенно заставляет меня насторожиться. Я тянусь к оружию – и тут же начинаю шарить в поисках источника света. Я прожил с ней три года. Я понимаю, в чём дело: не в больном ребёнке, не в лающей собаке, даже не в насилии авентинского низшего общества на улицах. Пронзительный писк нарушил её покой. Она услышала комара прямо над головой.

Час спустя, с сандалией в руке, с затуманенным взглядом и в ярости, я гнался за хитрым мучителем от потолка до ставней, затем в складках плаща на дверном крючке и украдкой вынырнул из них. Елена вытягивает шею, видя теперь его проклятое тело в каждой тени и щели дверного косяка. Она бьёт рукой по сучку в деревянной панели, которую я уже трижды пытался уничтожить.

Мы оба голые. В этом нет никакой эротики. Мы друзья, связанные ненавистью к коварному насекомому. Элена одержима, потому что они всегда ищут её нежную кожу; комары нападают на неё, и результат ужасен. Мы оба подозреваем, что они переносят летние болезни, которые могут убить нашего ребёнка или нас.

Это неотъемлемый ритуал в нашем доме. Мы договорились, что любой комар — наш враг, и вместе гоняемся за ним от кровати до стены, пока мне наконец не удаётся его прихлопнуть. Кровь на штукатурке стены — вероятно, наша — символ нашего триумфа.

Мы падаем вместе в постель, переплетя руки и ноги. Наш пот смешивается. Мы мгновенно засыпаем, зная, что мы в безопасности.

Я просыпаюсь, уверенный, что услышал над ухом ещё один настойчивый, пронзительный вой. Я лежу, не шевелясь, пока Хелена спит. Всё ещё веря, что прислушиваюсь к тревоге, я тоже снова засыпаю и вижу сон, будто гоняюсь за насекомыми размером с птицу.

Я на страже. Я – опытный наблюдатель, охраняющий ночь для тех, кого люблю. И всё же я не замечаю теней, мелькающих в колоннаде прачечной в Фонтан-Корт. Я не слышу крадущихся шагов, поднимающихся по лестнице, и даже грохота чудовищного ботинка, выбивающего дверь.

Впервые я об этом узнал, когда Мариус, мой племянник и квартирант, любитель щенков, вбежал в квартиру и начал кричать, что не может спать из-за шума, доносившегося из дома напротив.

Вот тогда я хватаю нож и бегу. Проснувшись, я понимаю, откуда доносится шум, и понимаю – с холодным страхом в сердце – что кто-то нападает на моего друга Луция Петрония.

ЛИВ

Я НИКОГДА НЕ ЗАБУДУ его лица.

Тусклый свет тусклого настенного светильника жутко освещал эту сцену. Петрония душили. Его лёгкие, должно быть, разрывались. Он был багровым, лицо его было искажено от усилий, когда он пытался вырваться. Я бросил нож с порога; времени пересечь комнату не было. Пробежав шесть длинных пролётов лестницы, я сам просто выдохся. Плохо прицелился. Ладно, промахнулся.

Лезвие пронзило щеку огромного мужчины. Не то чтобы это было бесполезно: он всё-таки уронил Петро.

Главная комната была разгромлена. Петроний, должно быть, проснулся, когда дверь вылетела. Я знал, что он был на балконе; чтобы привлечь внимание, он сбросил целую скамейку, перекинув её через каменный парапет. Когда я мчался сюда, я упал на неё на улице, сильно повредив голень. Это случилось как раз перед тем, как я наступил на разбитый цветочный горшок и порезал ногу. Петро, конечно же, сделал всё возможное, чтобы разбудить соседей, прежде чем его схватили. Потом великан затащил его в главную комнату, и там я их и нашёл.

Никто, кроме меня, не пришёл на помощь. Поднимаясь по лестнице, я знал, что люди сейчас лежат без сна, окаменев в темноте, и никто не хочет вмешаться, чтобы не погибнуть. Без Мариуса Петро бы погиб. Теперь, возможно, этот гигантский нападающий убьёт нас обоих.

Милон Кротонский не имел бы с ним ничего общего. Он мог бы сразиться с носорогом; букмекеры сошли бы с ума, пытаясь подсчитать коэффициенты. Он мог бы выскочить перед лидирующей квадригой в гонке колесниц на всех шеренгах и остановить её, схватив поводья, едва напрягая спину и огромные ноги. Я видел, как он блистал мускулатурой, но он превосходил всех тяжелоатлетов, с которыми мне когда-либо приходилось сражаться.

Петроний, немаленький по размеру, теперь лежал у ног чудовища, словно выточенная из дерева кукла. Его лицо было скрыто; я знал, что он, возможно, мёртв. Сосновый стол, такой тяжёлый, что нам потребовалось три дня, чтобы поднять его наверх, стоял на одном конце, а его основная подставка была сломана; всё, что на нём лежало, лежало разбитой кучей. Лёгким движением лодыжки великан отбросил обломки в сторону.

Тяжёлые черепки летели повсюду. Казалось, сейчас не время говорить:

«Давайте поговорим об этом разумно…»

Я схватил амфору и швырнул её в него. Она отскочила от его груди. Приземлившись, она треснула, и вино разлилось во все стороны. Необоснованно разгневавшись…

Петроний был экспертом по вину, так что, должно быть, это было что-то хорошее. Я швырнул табуретку в лицо этому мерзавцу. Он поймал её одной рукой и раздавил в горсть.

Щепки. В моём старом офисе (а это был именно этот) никогда не было много мебели, а теперь там практически ничего не осталось целым.

Петроний повесил тогу на дверь. Взглянув на свою наготу, словно смущаясь, я схватил огромный белый шерстяной предмет. Когда гигант приблизился, чтобы раздавить и меня, я взмахнул им один раз, словно человек, ищущий скромности в смерти, а затем швырнул его ему в глаза – облаком ткани, заставившим его моргнуть. Несмотря на его махающую руку, я перевернул тогу, как блин, через его голову. Я увернулся от него, пытаясь дотянуться до ножа. Пролить кровь было моей единственной надеждой. Как только он схватит меня, я пропаду.

Он неуклюже шатался, на мгновение зажатый складками тоги. Я выхватил нож и, поскольку его шея была недоступна, вонзил его между его могучих лопаток. Мой кинжал в своё время убивал людей, но с тем же успехом я мог бы попытаться разделать отборный стейк из быка ножом для чистки слив с рукояткой из слоновой кости. Когда он обернулся, с тихим раздраженным хрюканьем я сделал единственно возможное: прыгнул ему на спину, временно вне досягаемости. Я знал, что он ударит меня о стену, что с его силой могло оказаться фатальным. Я обхватил его шею, прижав тогу так, чтобы он ничего не видел. Свободной рукой я царапал его за спиной.

Он шатался вперёд. Огромная ступня промахнулась мимо лежащего Петрония всего в дюйме. Левая рука нащупала моё бедро и сжала так сильно, что я чуть не потеряла сознание. Он стряхнул меня, или пытался это сделать. Он рванулся вперёд, набрал скорость и случайно врезался прямо в дверной проём балкона. Он втиснулся в косяк. Я всё ещё был в комнате позади. Я сполз к полу, прислонился плечом и головой к его талии и изо всех сил толкнул его. Это сковало его руки. Он всё ещё был ослеплён тогой. Он застрял, но это ненадолго. Даже мой вес не производил никакого впечатления, вместо него меня вселял первобытный ужас.