«Вы отплываете «с нарушением сроков» по условиям контракта?»

К сожалению.,

«То есть банк отозвал ваши кредиты?»

«Это было их право».

«Вы поссорились?»

«Нет смысла. Мне это не понравилось, но так бывает».

«Значит, вы понесли финансовые потери? Корабли плыли в плохую погоду, без страховки, так что, когда они затонули, вы не только потеряли прибыль, но и теперь должны возместить Аврелиану все расходы? Это вас погубит?» «Не совсем», — мрачно ответил Писарх.

«То есть это удар, но ты найдешь деньги, чтобы начать все заново?» Он кивнул.

«Еще один кредит?» — спросил я.

Очевидно.'

«От кого на этот раз? Ты вернешься к Аврелиану?»

На лице Писарха промелькнуло настороженное выражение. «Я мог бы так и поступить». Поэтому потери не обязательно разрушали коммерческие отношения. «Но я слышал одного или двух

Сегодня на форуме ходят слухи... Возможно, я попытаюсь составить другую договоренность.

«Синдикат семьи и друзей. Двое моих сыновей занимаются этим бизнесом».

«Судоходство или банковское дело?» — спросил Петро.

«Морские перевозки!» — уточнил Писарх с лёгким возмущением, словно не считал банковское дело профессией. «К счастью для нас, мои сыновья в последнее время преуспевают. Вот так всё и происходит. Мы поддерживаем друг друга».

В таком случае вам не придётся обращаться в банк. — Я улыбнулся. — Кстати, какие слухи ходят о «Золотом коне»?

«Я не буду распространять сплетни», — сказал Писарх.

Хорошо. Скажите, у вас недавно была небольшая ссора – предположительно, из-за займов – с Аврелием Хрисиппом?

«Нет», — ответил грузоотправитель. «Когда мне нужен кредит, я имею дело с Люкрио».

Я полуобернулся к Петронию, и мы обменялись откровенно скептическими взглядами. Я говорил ему ещё до начала, что Писарх, возможно, тот самый человек, которого я видел спорящим.

«Неправильная идентификация?» — предположил Петро. Писарх нахмурился, гадая, кто кого и где опознал. «Не думаю!» — твёрдо ответил я.

«Этот человек говорит определенно».

«Я тоже. Так что он точно лжет!»

Я медленно перевел взгляд на Писарха. «Не морочьте нам голову, сэр». Писарх выглядел встревоженным, но не паниковал. Он просто сидел и ждал, когда ему объяснят, что происходит. Что-то в нём меня привлекло.

Он был либо ловким ловкачом, либо вполне честным. Я поймал себя на мысли, что он невиновен.

«Вас видели», — сказал я с грустью, — «в скрипториуме Хрисиппа».

Он не моргнул. «Всё верно».

«Ну, а почему ты сразу не сказал?»

«Вы спрашивали меня о кредите. Мой визит в магазин свитков не имел к этому никакого отношения».

Я глубоко вздохнул, почесывая голову стилусом. «Думаю, тебе лучше объясниться — и сделать это хорошо, ради тебя же самого».

Он тоже потянулся, как это обычно бывает, когда разговор переходит на новую тему. «Мне нужно было кое-что обсудить – дело для кого-то другого».

«Не банковское дело, а судоходство?»

«Нет. И не доставляем». На этот раз я подождал. Писарх постепенно покраснел. Он выглядел смущённым. «Извини, я не хочу говорить».

«Я действительно считаю, что тебе стоит это сделать», — тихо сказал я ему. Я всё ещё чувствовал, что по-своему он был честен. «Я знаю, что ты был там, я сам тебя видел. Я видел, как ты уходил, выглядя крайне расстроенным».

«С Хрисиппом было трудно; он не захотел помочь моему... другу».

«Ну, вы знаете, что произошло вскоре после этого».

— Я ничего не знаю, — запротестовал Писарх, теряя теперь неуместное доверие.

«Ах ты!» Он нам сказал, что да. Я сердито перечислил: «Вскоре после того, как вы устроили перепалку из-за этого таинственного «друга», кто-то забил насмерть Аврелия Хрисиппа в его библиотеке. Значит, вы были одним из последних, кто его видел, – и, судя по рассказам других посетителей, вы последний, о ком мы точно знаем, кто поссорился с покойником».

Писарх потерял всю румянец, заливавший его лицо несколько минут назад. Я не знал, что он умер.

Да неужели?'

«Это правда».

«Ну, ты же был в Пренесте!» — усмехнулся я, не в силах поверить своим глазам.

«Да, и я намеренно не пытался связаться с Хрисиппом»,

Писарх горячо спорил. «Я был на него раздражен — по нескольким причинам!»

Конечно, вы были – он обещал вам приехать к поэту, не так ли? Поэт, который потом отказался приехать...

«Он обвинил поэта», — сказал Писарх, все еще пытаясь играть роль рационального человека.

Я почувствовал себя оскорблённым, но это было не смертельное оскорбление. Убил бы я его за это?

«Те, кого этот поэт развлекал, сказали бы, что ты хорошо отошёл от дел», — шутливо признал я. Я вернулся к своему прежнему мрачному тону. «Это серьёзно, парень! В чём ещё заключалась твоя обида, Писарх? Что Хрисипп отказался сделать для твоего таинственного «друга» — давай послушаем!»

Писарх вздохнул. Когда он сказал мне правду, я понял, почему человек его рода не хотел в этом признаваться. «Это был мой сын, — сказал он, ёрзая на стуле. — Мой младший. Он не хочет идти вслед за братьями в море…»

А ради мира в семье я не спорю. Он знает, что ему нужно, и старается поддерживать себя как может, пока пытается достичь желаемого…

Ему не повезло; я просто пытался убедить Хрисиппа, что он должен помочь парню...

«Чего хочет твой мальчик?» — заинтригованно спросил я.

Наконец Писарх выдавил из себя: «Он хочет стать писателем», — мрачно сообщил он нам.

XLII

я

УДАЛОСЬ не рассмеяться. Петроний Лонг, менее восприимчивый к чувствам творческих людей, пронзительно фыркнул.

Как только Писарх сделал это неловкое признание, он несколько расслабился. Хотя ему было стыдно, он, по-видимому, решил, что теперь, когда всё стало ясно, он может вернуться к мужскому общению с нами.

«Так бывает», — с наигранной серьёзностью заверил его Петроний Лонг, искоса замахнувшись на меня. «Совершенно нормальные, вменяемые типы, с которыми когда-то казалось, что можно спокойно пойти выпить, вдруг становятся эстетами. Остаётся только надеяться, что они поймут это и перерастут».

«Не обращайте внимания на начальника дознания», — прорычал я. Петро нужно было поставить на место.

Я всё ещё вёл эту беседу. Я не стал бы признаваться Писарху, что сам строчу стихи. Это могло бы его сразу отпугнуть. Вместо этого, задавая прямые вопросы, мне удалось вытянуть правду о том, что произошло: в тот день, когда я впервые увидел его, он пытался уговорить Хрисиппа прочитать что-нибудь из произведений сына. Менее благородный, чем я, Писарх был в принципе готов оплатить печатные расходы, лишь бы сын увидел, как его произведения официально копируют и продают. Но в то время (из-за затонувших кораблей и необходимости выплачивать банковские кредиты) Писарх не мог позволить себе огромный гонорар за публикацию, который потребовал Хрисипп.

Я мог бы найти деньги позже, после продажи следующих партий, но, по правде говоря, мой парень меня не поблагодарит. Он твёрдо решил сделать это сам. Когда я остыл, то понял, что лучше оставить всё как есть.

«Это делает ему честь. Он хоть на что-то годен?» — спросил я.

Писарх лишь пожал плечами. Он не знал. Литература была загадкой. Это была всего лишь прихоть его младшего сына, к которой он хотел проявить великодушие. Теперь его главной заботой было оправдаться. Я был зол на Хрисиппа. Он был должен мне одну-две услуги после всех лет, что я вкладывал в «Золотого коня», и всех процентов, которые он получал от меня. Но когда он сказал «нет», я просто отказался от этой идеи, Фалько. Это правда.

«Вы, я полагаю, не оставили Хрисиппу никаких свитков? Образцов работ вашего мальчика?»

У меня ничего не было. Филомел держит всё в тайне. Если бы я попросил свиток, он бы понял, что я что-то задумал. — Филомел — это имя твоего сына?

«Да. Мой младший, как я и сказал».

Петроний и я поблагодарили гордого родителя за его откровенность; я думаю, мы

Мы оба были им впечатлены. Мы добавили наши вежливые пожелания его сыну.

По крайней мере, один из нас надеялся, что бедняге не придётся лезть на рею, если всё, чего он хочет, — это писать. Может быть, у него есть талант. Может быть, не только талант, но и успех. Его отец был бы удивлён. Видя, как устроен мир литературы, я, к сожалению, тоже удивился бы. Это был мир, где посредственность процветала, а гению слишком часто приходилось умирать.

После ухода Писарха мы решили закончить дело. Мы с Петро занимались этим с раннего утра, когда под мостом Проба нашли труп. Я сказал ему, что Нотоклептес пытается выяснить, каких головорезов Лукрио использует для банковских операций. «Береги себя, Фалько. Эти типы — вероломные».

Ладно. Если я их потрогаю, я позволю вам с ребятами обсудить с ними, не повесили ли они вчера вечером историка!

«Отличная работа для Сергия», — согласился Петроний. Он повысил голос:

«Хотите смешать это с долговыми факторами?»

«Не я», — тут же ответил Сергий. «Эти мерзавцы опасны».

Обычно он был бесстрашным. Это тревожило. Ну, тревожило бы, если бы я думал, что мне придётся с ними столкнуться. Вместо этого я приготовился к тому, о чём большинство людей не задумываются, хотя и знал, что это может быть опасно: я пошёл к матери.

С этим безумным планом мне далеко не удалось продвинуться. Елена Юстина меня опередила. Когда я дошёл до дома матери, я встретил выходящую Елену. Она строго посмотрела на меня.

«Вы говорили с ней об этом слухе об Анакрите?»

«Конечно, нет. И сама она ничего не говорила по этому поводу, Маркус. Я просто передал ей осторожное предупреждение о проблемах с Аврелианским банком и сказал, что она может обратиться к тебе, если ей понадобится совет».

«Тогда я пойду». Елена бросила на меня ледяной взгляд. Я остался снаружи. «Ладно, может, мне хотя бы предупредить Майю? Она в очень хрупком состоянии, и кто-то должен сказать ей, что её верный «друг» может оказаться двуличным кровосмесителем…»

«И не приближайтесь», — была непреклонна Елена.

Мою вялую попытку спорить прервал один из шатающихся соседей Ма. Все они были, как правило, дряхлыми, а этому старику, должно быть, было лет восемьдесят. Лысый и тощий, он был изогнут, как шпилька, хотя и довольно бодро постукивал тростью. Хелена, должно быть, встречала его раньше, потому что они обменялись приветствиями.

«Здравствуйте, юная леди. Это сын Хуниллы Таситы?» — прохрипел он, схватив мою руку, и это было похоже на пожатие, хотя на самом деле это была скорее дрожь.

«Да, это Марк Дидий», — улыбнулась Елена. «Марк, это Аристагор, если мне не изменяет память».

«Верно. У неё хорошая память — жаль, что моя такая же».

«Рад познакомиться, мой мальчик!» Он всё ещё дергался, сжимая мою лапу в своей. «Твоя мать — прекрасная женщина», — сказал он мне — очевидно, один из тех, кто вообще не верил, что мама сватается к своему жильцу.

Нам удалось от него избавиться, хотя он, похоже, пытался удержаться. В суматохе Елена отвлекла меня от моей первоначальной цели и повела меня домой. «Мне нужно поговорить с тобой об этих свитках, Маркус».

«Наполняйте свитки».

«Не будь мелочным. Думаю, тебе будет интересно. Что-то из того, что ты мне рассказал, не сходится».

Я позволил себе отвлечься. Судьба дала мне ясный знак, что сегодня не нужно спасать мою мать от позора. Анакрит, должно быть, подкупил какого-то скучающего бога из небесного пантеона.

Я зарычал. Елена отказалась поддаваться угрозам со стороны доносчика, выдававшего себя за паршивого медведя. «Ну и что там с этим сумасшедшим греческим романом, фрукт?»

Мне казалось, ты сказал мне, что Пассус был в восторге от прочитанного?

«Он едва мог оторваться». За исключением тех случаев, когда он видел возможность опозорить меня в лапах Вибии... Я промолчал об этом.

«Ну, Маркус, то, что ты мне дал, должно быть, нечто иное. Это просто ужасно».

Ого! Неужели Пассус так легко угодит?

В голосе Хелены прозвучало сомнение. «Разным людям нравится разное содержание и разные стили изложения. Но мне кажется, он, должно быть, читает рассказ какого-то другого автора, а не моего».

«Заметьте, некоторые люди готовы продираться сквозь что угодно… Пассус для меня новичок. Я его недостаточно хорошо знаю, чтобы судить о его читательских вкусах. Но он кажется разумным. Говорит, любит приключенческие романы. Много событий, и не слишком сентиментально с любовной линией. Может, это будет слишком по-мужски для вас?»

Я справлюсь. В любом случае, во всех этих историях всегда очень романтичный взгляд на жизнь… — Елена помолчала. Ей нравилось поддразнивать меня, когда я был слишком серьёзным.

«Нет, пожалуй, романтика более свойственна мужчинам. Это мужчины мечтают и жаждут идеальных женщин и идеальных любовных отношений. Женщины же знают обратное: жизнь сурова и в основном заключается в том, чтобы разгребать тот бардак, который создают мужчины».

«Теперь ты говоришь как мама».

Как она и намеревалась, ей удалось меня заинтересовать. День клонился к вечеру, и мы уже спокойно прогуливались. Жара солнца поутихла, тени стали длиннее, хотя день всё ещё был светлым. Изредка открывались ставни мастерских. Торговцы сметали раздавленный инжир и смывали с лотков рыбью чешую и раковины гребешков.

«Так о чем же мы здесь говорим, дорогая? О поэтических драмах?» «О прозе».

О! Пух и чепуха, ты хочешь сказать?

«Вовсе нет. Хорошо написанный эскапизм, который заставляет читателя разворачивать

«Прокручивайте книгу, даже если ваша масляная лампа догорает и у вас болит спина».

«Пока ты не заснёшь и не подожжёшь свою кровать?»

«С самыми лучшими книгами, — упрекнула меня Елена, — ты не можешь заснуть, пока не дочитаешь их».

Разве глупые истории когда-нибудь бывают такими захватывающими?

О, глупые — самые худшие в этом отношении… Истории могут быть глупыми, сюжеты неправдоподобными, но человеческие эмоции будут невероятно реалистичными. Понимаете, о чём мы говорим? «Зисимилла и Магароне» — так, наверное, зовут ту, которую я сейчас читаю. Там будет прекрасная девушка, которая крепче, чем кажется, и красивый парень, который слащавее, чем она думает; они встречаются случайно…