– Расскажи мне, Квинт, как ты решил искать эту волшебную траву?

– Ну, у меня был твой рисунок.

– Я думаю, это было неправильно. По словам моей мамы, это должно было быть больше похоже на гигантский фенхель.

«А какой он, фенхель?» — очень серьёзно спросил Квинтус.

Я смотрел, как он, погруженный в свои мысли, продолжает свой путь. Он великолепно ехал верхом, управляясь с самым непопулярным видом транспорта в Риме с естественной грацией, которую он проявлял во всем, что делал. Голова его была непокрыта, хотя он носил кусок ткани на шее, чтобы обматывать волосы, когда солнце припекало, приспосабливаясь к окружающей среде так же, как я видел, как он интегрировался в Германию. Его семья была безумна, если думала, что сможет привязать его к скучной рутине Сената с его помпой. Он был слишком проницателен, чтобы глотать скучные споры, которые происходили на дебатах. Он не терпел подобного лицемерия. Он слишком любил действовать, чтобы выносить бесконечную череду ужинов с этими пропитанными вином старыми дураками, теми самыми, которым он должен был льстить; бесполезными покровителями, которые будут завидовать его таланту и остроумию.

Он оглянулся с той же смелой улыбкой.

«Это было похоже на охоту, Марко Дидио. Я организовал свою миссию так же, как организуют поиски пропавшего человека. Я отправился в нужное место, изучил местность, попытался втереться в доверие к местным жителям и, наконец, начал задавать осторожные вопросы: кто последним видел это растение, каковы их обычаи, почему люди считают, что оно исчезло, и так далее».

– Только не говорите мне, что ее похитили и за нее требуют выкуп.

– Хотелось бы. Если бы это было так, мы могли бы проникнуть туда и захватить его.

– В случае пропажи людей одним из основных мотивов обычно является секс.

–Я слишком молод, чтобы знать об этих вещах.

–Но ты не так уж и невинен…

Возможно, он заметил, что я собираюсь спросить его о его отношениях с Клаудией, и хитрец пробормотал:

–Одной из вещей, с которыми мне пришлось смириться, было то, что люди могли не захотеть отвечать на мои вопросы.

– Мне это совсем не нравится.

«Я вижу две проблемы. Первая: если земля, где растёт сильфий, действительно стала пастбищем, владельцы этих стад захотят продолжать кормить их, не беспокоя. Мне рассказывали, что пастухи-кочевники вырывают его с корнем, чтобы уничтожить».

–Поэтому им совсем не понравится наше появление.

Во-вторых, земля, на которой он растёт, является наследственной собственностью коренных племён, которые всегда там жили. Полагаю, они будут возмущены появлением иностранцев и их интересом к этому растению. Если этот бизнес придётся возрождать, они, возможно, захотят взять его под свой контроль.

–То есть вы считаете, что этот поиск может быть опасен…

–Только если люди увидят, что мы ищем, Марко Дидио.

–Ты действительно знаешь, как меня успокоить, малыш.

Представьте, что мы снова найдём это растение. Людям придётся осознать, какие инвестиции оно представляет. В прошлом вся экономика Кирены зависела от сильфия. Нам придётся договориться с землевладельцами.

«Или взять немного и посадить на нашей земле». Я подумал о своём двоюродном дедушке Скаро. По словам моей матери, конечно же, его маленькие растения погибли. И, конечно же, по словам моей матери, больше всего я был похож на своего несчастного двоюродного дедушку.

«Можем ли мы выращивать его в Италии?» — спросил Жустино.

«Они уже пытались. Многие пытались это сделать веками, если только имели к этому доступ, чему хитрые киренаики всегда старались помешать. Мой родственник пытался посадить черенки, но...»

Это совершенно не сработало. Семена, возможно, приживутся лучше, но даже в этом случае придётся гадать, сажать их сухими или ещё зелёными. Имейте в виду одно: если сильфий был так редок, то лишь потому, что рос только в специфических условиях этой местности. Шансы на его пересадку или выращивание в другом месте весьма сомнительны.

«Я бы не отказался купить здесь землю». Жустино казался не просто первопроходцем; у него был грустный вид молодого человека, решившего полностью отказаться от всего, что он оставил позади.

«Послушай, Квинт, проблема в том, что даже у туземцев не хватает плодородной земли». Я провёл небольшое исследование. Со времён Тиберия римские усилия по управлению этой провинцией сводились, в основном, к отправке землемеров в качестве судей в земельных спорах.

«Кстати, почему бы тебе просто не сказать, что моё место — Рим, и что мне следует вернуться туда?» — с вызовом спросил меня Жустино.

–Потому что это то, что вам придется решить самостоятельно.

Мы ехали сквозь чащу, и арендованная мной кляча взбрыкнула. Единственным её достоинством было то, что её было легче успокоить, чем эксцентричных людей, окружавших меня в этой поездке. Если у лошади и были проблемы в личной жизни, она это мастерски скрывала. Однако, когда я пытался её тронуть, она, как и все остальные, упрямо отказывалась. В этом путешествии мои запасы сострадания истощались.

В тот день, когда мы должны были прибыть на завод, всё неожиданно ожило. Мы ехали рысью на лошадях, пытаясь слиться с пейзажем, чтобы не пришлось искать оправдания своему присутствию в этих краях, и вдруг какие-то крики нарушили наш покой. Мы не обращали на них внимания, пока они не переросли в резкий свист, ржание лошадей и, наконец, в громкий стук копыт.

–Не беги.

–Мы не бежим.

–Что мы им скажем?

– Это решать тебе, Маркус Дидий.

–О, спасибо!

Нас окружили пять или шесть туземцев верхом на быстрых лошадях.

Они размахивали длинными копьями, а мы тянули за поводья своих людей,

Мы старались проявить понимание и готовность к сотрудничеству. У нас не было другого выбора.

Общение было минимальным. Мы попробовали греческий, затем латынь. Квинт с дружелюбной улыбкой, а затем даже заговорил по-кельтски.

У меня было достаточно опыта, чтобы покупать горячие дамасские пирожные, соблазнять женщин и останавливать войны, но всё это было напрасно. Наши похитители злились всё сильнее с каждой минутой. Я улыбался, словно верил, что Pax Romana достиг всех уголков Империи, хотя на самом деле ругался на нескольких языках, которые выучил в худший период своей карьеры.

«Как ты думаешь, Квинто, что происходит?» — невинно спросил я, опираясь на шею своей клячи.

«Не знаю», — ответил он сквозь стиснутые зубы, — «но у меня сложилось впечатление, что эти ребята — представители воинов-гарамантов».

–Знаменитые и свирепые гараманты, чьим основным традиционным занятием являются походы в пустыню и грабежи всех, кто попадается им на пути?

– Да. Разве мы не воевали с ними совсем недавно?

– Думаю, да. Ты помнишь, мы выиграли?

– Я полагаю, что командир по имени Фест отбросил их обратно в пустыню, где он смело перехватил их и разгромил.

– Здорово! Если эти сильные личности были из той группы и пережили бойню, они поймут, что нас не обманешь.

– Либо это, либо они одержимы местью, – согласился флегматичный Камило, – и мы за это заплатим.

Наши улыбки сияли.

Мы расширили свой репертуар, пожимая плечами, словно не понимая, чего они хотят. Было совершенно ясно: они заставляли нас ехать в нужном им направлении, и мы должны были немедленно им подчиняться.

Мы думали, что они нас ограбят и сбросят со скалы, но у нас не было выбора, кроме как поступить так, как они нам сказали. У нас были мечи, но они лежали в рюкзаках, потому что мы не ожидали такой забавной встречи. Пока мужчины толкали нас, выкрикивая ничего не значащие слова, мы старались сохранять хладнокровие, хотя тревога нарастала.

– Гараманты были в Триполитании, – заявил Квинт.

– Так это не гостеприимные насамоны? Им Рим нравится, Квинт Камилл?

–Я в этом уверен, Марко Дидио.

-Отличный!

Кем бы они ни были, нам недолго пришлось терпеть их оживлённое общество. Внезапно мы столкнулись с более многочисленной группой, и странная картина стала очевидной: мы невольно попали на охоту со львом. Вместо того чтобы поймать нас, наши новые друзья спасали нас от копий или пожирания львом заживо. Мы снова улыбнулись им, и они довольно рассмеялись.

Это было место массового действа, организация которого, должно быть, потребовала недель подготовки и огромных денег. Мы с Квинто поняли, как им, должно быть, было неудобно, что двое иностранцев вторглись в их охотничьи угодья. Там была целая армия мужчин. Даже в полустационарном лагере, куда нас привезли, была свита слуг и поваров, жаривших дичь на обед на огромных кострах, расположенных за аккуратно расставленными палатками. Хотя мы не могли видеть их всех, мы чувствовали, что их много.

Мы наблюдали за происходящим с вершины близлежащего холма. В некоторых специальных загонах мы видели овец и даже коров, которых использовали в качестве приманки.

Загоны для скота находились в конце своеобразного туннеля, построенного из сетей, подлеска и вырванных с корнем деревьев, укрепленного рядами перекрывающих друг друга щитов.

Охотники, кто верхом, кто пешком, двинулись к этой хитроумной ловушке. Должно быть, они собрались задолго до этого, за много миль отсюда, и в этот момент их долгий путь был на самом пике, каждый раз загоняя зверей в угол и одновременно загоняя их в ловушку. К нам бежали самые разные звери: небольшие стада газелей, длинноногие страусы, большой и величественный лев и несколько леопардов.

Нам предложили копья, но мы предпочли понаблюдать. То, что там происходило, было обычным делом для Северной Африки, было видно по мужчинам в палатках, которые почти не двигались и не ели во время охоты. Их товарищи пронзали животных копьями, если ситуация ухудшалась, но при возможности они ставили клетки и ловили их.

Охотники работали усердно и быстро, и было очевидно, что у них большой опыт. Похоже, группа разбила лагерь уже несколько недель, и охота всё ещё продолжалась. Судя по количеству добытых животных, рынок для них мог быть только один: римский амфитеатр.

Внезапно я ощутил странную дрожь: то, что до сих пор казалось мне идиллическим и уединенным отдыхом, напомнило мне о работе, которую я оставил в Риме.

Через час охота стихла, хотя леденящий рёв только что посаженных в клетки зверей и испуганное блеяние стад в загонах всё ещё разносились в воздухе. Разгорячённые и потные, охотники вернулись в лагерь, некоторые запятнанные кровью, все измученные. Они сложили длинные копья и овальные щиты, а слуги поспешили привязать лошадей. Измученные жаждой охотники осушивали огромные порции питья и хвастались своими подвигами. Мы с Джастином ели большие куски мяса, когда прибыл руководитель охоты.

Он сошел с повозки с высокими колесами, запряженной двумя мулами, которая тащила укрепленную клетку. Из нее доносился несомненный рев свирепого ливийского льва. Животное пыталось вырваться из заточения, билось о стенки клетки, и вся повозка накренилась. Вождь, невероятно сильный и рослый, быстро выскочил из повозки, но клетка выдержала. Слуги расхохотались, и он тоже, совершенно спокойно, смеялся. Они набросали на клетку одеяла, чтобы животное успокоилось в темноте, и укрепили ее веревкой.

Мужчина обернулся и, как и я, заметил, что мы уже знакомы. Он был владельцем лодки, которая доставила нас в Африку из Остии.

«Здравствуйте», – с улыбкой поприветствовал я его, хотя, судя по моему предыдущему опыту общения с ним, не рассчитывал завязать разговор. «Квинт, вы говорите по-пунийски?» Квинт был экспертом в нескольких языках. Я знал, что он, должно быть, что-то усвоил во время своих визитов в Лептис и Карфаген. «Не могли бы вы поприветствовать этого господина и передать ему, что я рад возможности возобновить нашу дружбу и что мы наконец-то встретились?»

Квинто и Пуник обменялись несколькими комментариями, а затем мальчик повернулся ко мне несколько нервно, в то время как мужчина с загорелым лицом

Темноволосая женщина наблюдала за моей реакцией с таким вниманием, какое можно было бы ожидать, если бы я оскорбила свою бабушку или рассказала ужасную шутку.

«Он хочет, чтобы я спросил тебя, — сказал Квинт, — что случилось с пьяницей, который был с тобой на корабле и который так ненавидел карфагенян».

XLV

Сетования на ужасные привычки Фамии заняли нас на пару часов. Нам удалось спокойно провести остаток дня и посетить ночной пир с изобилием еды и питья, не будучи вынужденными подробно объяснять, что мы делаем, бродя по этой безлюдной части Киренаики. Квинт говорил всё время, и, к счастью, вино ударило ему в голову раньше, чем мне, и он уснул, пока мы контролировали ситуацию. Ему удалось избежать каких-либо неблагоразумных происшествий, связанных с нашими поисками сильфия. Этот крепкий карфагенянин был предприимчивым. Он был энергичным человеком и обладал большим честолюбием. Мы не позволили ему узнать нашу историю и решить, что выращивать растения проще, чем отлавливать диких зверей для цирка.

При таком положении дел нам не приходилось беспокоиться о сокрытии своих намерений. На следующий день, когда мы, едва держась на ногах, сели на коней, вождь, который к нам подошел довольно дружелюбно, вышел проводить нас и обменяться ещё парой слов с Квинто. Во время разговора Квинто рассмеялся, глядя в мою сторону. После тёплого прощания мы с большой осторожностью уехали.

«Над чем ты смеялся?» — спросил я Квинта, когда мы вышли из лагеря. «Как будто наш карфагенский друг объявил, что собирается продать мне свою дочь, эту уродину».

«Гораздо хуже», — вздохнул Квинтус. Он подождал несколько минут, пока я объяснял своей лошади, что найденный нами кустик — не леопард, потому что все леопарды в округе сидят в охотничьих клетках, а затем заметил: «Я знаю, дорогой Марко, почему он не спросил, что мы здесь делаем».

-Потому что?

–Потому что он думает, что уже знает.

–Итак, в чем наш секрет?

– Твой секрет, Фалько. Ты – аудитор императорской переписи.