Затем, в память о ранах, нанесённых Аттисом самому себе, верховный жрец отрезал себе руку ножом. Учитывая, что пришлось пережить Аттису, рука жреца всегда забавляла меня. После этого вокруг священной сосны исполнялся неистовый танец. Чтобы поддержать боевой дух, верховный жрец бичевал себя и своих последователей кнутом. Самоистязания жреца впоследствии стали постоянными татуировками в знак его дисциплины. Верующие кричали, вопили и падали в обморок от поста и истеричных танцев.

Для тех, у кого ещё оставались силы, этот день принёс новые кровавые обряды и торжественные ритуальные церемонии, за которыми последовал день веселья и истинное начало грандиозного праздника. Наградой за выдержку крови и насилия стал захватывающий дух карнавал. Горожане всех сословий носили невообразимые маски и костюмы. Не будучи узнанными, они также позволяли себе немыслимые поступки. Поистине шокирующим было то, что жрецы культа, которых обычно держали на Палатинском холме, поскольку они были иностранцами и склонны к буйству, вышли из своего уединения на день празднества. По улицам разносилась странная восточная музыка с неистовыми ритмами, исполняемая флейтами, трубами и барабанами. Священное изображение богини – серебряную статую, голова которой символически изображалась чёрным камнем из Пессинунта – несли к Тибру и омывали в его водах. Утварь, используемую для жертвоприношений, также мыли, а затем возвращали в храм под дождем из лепестков роз.

Помимо процессий, устраивалась тайная женская оргия, известная своими вакханалиями. Эти женщины, которым следовало бы быть выше подобного поведения, возрождали старые традиции, хотя и находились в невыгодном положении в рамках новой модели респектабельности Флавиев.

Елена совершенно серьёзно уверяла меня, что, когда все двери для мужчин закрыты, женщины только и делают, что пьют чай и сплетничают. Потом она заметила, что слухи о разврате — всего лишь уловка, чтобы сбить с толку мужской пол, и я, естественно, ей поверил.

Игры начались через три дня после апрельских календ. Священное изображение снова несли на повозке и провозили по улицам под пение гимнов жрецов культа.

Греки собирали монеты, бросаемые им толпой. (Это всегда служило для людей способом избавиться от иностранных и вышедших из обращения монет.) Главную роль играл верховный жрец. Он должен был быть евнухом, о чём свидетельствовали его пурпурные одежды, вуаль, длинные волосы под экзотическим остроконечным тюрбаном, серьги, ожерелья и изображение богини на груди. В одной руке он нес корзину с фруктами, символизирующую изобилие, а также несколько цимбал и флейт.

Раковины ревели пронзительно. Всё это было ужасно экзотично, культ, который, вероятно, придётся изгнать из города; но для тех, кто верил, что троянец Эней основал Рим, что гора Ида была тем местом, где Эней рубил лес для строительства своих кораблей, и что Великая Мать Ида была мифической праматерью нашего народа, Кибела приехала в Рим. Это объяснение было куда более респектабельным, чем то, что мы все произошли от пары кровожадных близнецов, вскормленных волчицей.

После начала Игр мы несколько дней пережили в театрах драмы и трагедии. Затем, в Большом цирке, состоялись гонки на колесницах, где статуя Кибелы восседала на спине – невысокой стене, отделявшей арену от цирка, – рядом с центральным обелиском. Её торжественно несли в носилках, установленных на колеснице, запряжённой ручными львами. Это зрелище наверняка бы меня угнетало, потому что напоминало мне Леонида.

Когда начались скачки, я почувствовал себя совершенно отстранённым. Экзотические ритуалы Мегалезии способствовали этому. Я, обычно избегавший подобных праздников, вдруг обнаружил себя в роли удивлённого зрителя, хотя настроение у меня было и вправду скверное. Вот это Рим.

Наряду с архаичными религиозными тайнами процветали и куда более зловещие традиции: несправедливое покровительство, непреодолимый снобизм членов государственных учреждений и безжалостный культ подавления стремлений простых людей. Ничего не менялось.

Как же облегчилось начало скачек и гладиаторских боёв. Когда же начиналась церемония, когда президент игр в триумфальном мундире проводил участников через главные ворота Большого цирка, это событие становилось гораздо более важным, чем любое другое.

еще одно событие, которое произошло с ним в течение лета.

Он возвещал о наступлении нового рассвета. Зима закончилась. Шествие тянулось по ковру весенних цветов. Театры и цирки под открытым небом снова будут гудеть от восторга. Улицы будут оживлёнными днём и ночью. В общественных дискуссиях будут доминировать споры и состязания. Преступная деятельность, такая как торговля змеями, незаконные азартные игры и проституция, будет процветать. И

Всегда существовала вероятность, что «синие» выбьют «зеленых» из гонки и одержат победу.

По правде говоря, единственным светлым моментом в моей жизни была победа моей команды в апреле. Это всегда было дополнительным плюсом: любая оплошность «Зелёных», их извечных соперников, огорчала моего зятя Фамию. Той весной у «Зелёных» были поистине ужасные игроки: даже «Каппадокийцы», которых Фамия так громко расхваливал в день побега леопарда, были выбиты почти сразу. Пока он заглушал горе, Фамия пытался убедить команду принять новую стратегию, а «Синие» тем временем раз за разом их побеждали, а я лишь саркастически смеялся.

Работы было мало. Заданий по переписи населения становилось всё меньше, как мы и предполагали. Анакрит, пытаясь забыть о том, как Лаэта распорядилась его больничным, занялся дописыванием отчётов, которые и так были вполне удовлетворительными. Я позволил ему ворчать и заниматься своей халтурной работой. Однако однажды утром, когда весь Рим, должно быть, был настроен оптимистично, я пообещал Талии, что впервые представлю её дрессированную собаку на публике. Конечно, для почтенного гражданина появление на сцене было немыслимо, но я был в мрачном настроении и жаждал немного шумихи. Мне хотелось нарушить правила, но я делал это в меру: всё, что мне нужно было делать, – это следить за собакой, когда её не было на сцене.

Пантомима должна была исполняться в театре Марцелла поздно утром, перед тем как все отправлялись в Большой цирк на гонки на колесницах и гладиаторские бои, которые начинались после обеда. Это была временная мера: большой амфитеатр Статилия Тавра, где обычно выступали гладиаторы, был уничтожен десятью годами ранее во время пожара Нерона. Его замена уже была запланирована.

Новое экстравагантное творение Флавиев стояло в дальнем конце Форума, но пока его строили, Большой цирк оставался там. Поскольку его проект был не совсем удачным, он не пользовался большим успехом, так что в тот день там снова устроили представление.

В тот же день в цирке была великолепная программа: гладиаторские бои, торжественная коррида и, на закуску, казнь заключённых. Одним из них был Фурий, серийный убийца, строивший акведуки.

Турио, в котором я так много заинтересован, будет сожран новым львом, принадлежащим импортеру по имени Анобало, у которого была странная история: хотя он был богаче всех остальных ланистов, о которых мы узнали, мы были вынуждены признать, что его декларация о переписи была безупречной.

О нём было известно лишь то, что он родился в Сабрате. Насколько нам было известно, он говорил цензорам только чистую правду, с дерзостью, которая, казалось, свидетельствовала о том, что его дела процветают, и поэтому обман исключен. Мы его никогда не видели; в его бухгалтерских книгах мы не нашли ничего, что могло бы послужить основанием для личного допроса. Он испытывал полное презрение к мошенничеству и, подобно Сатурнину, Каллиопу и всем остальным, кого мы расследовали, к тонкостям бухгалтерского учёта. Этот человек заплатил огромную сумму налогов с небрежностью человека, дающего чаевые бармену. Также было известно, что его лев был первоклассным.

Сосредоточившись на исполнении, я с трудом мог отдать должное собаке Талии. Однако мы планировали, что если её шоу будет успешным, то и я тоже извлечу из него выгоду. Это была комедия с большим количеством действующих лиц, в которой цирковой оркестр Талии исполнял музыку для её неистовых сцен – прекрасная постановка, включающая пронзительные звуки длинных труб, круглых рожков и нежную, прекрасную Софрону, игравшую на водном органе. Когда орган начинал набирать обороты, собака выбегала рысью, её шерсть блестела, хвост был высоко поднят. Зрители были сразу же очарованы обаянием Ането.

Он был очарователен и знал это. Как и все Дон Жуаны со времён древности, он был отъявленным негодяем. Толпа это знала, но ей это нравилось.

Поначалу от собаки требовалось лишь внимательно следить за происходящим и вести себя подобающим образом. Её реакции были хорошими, особенно учитывая, что за нелепым сюжетом было так сложно следить, что большинство зрителей оглядывались по сторонам в поисках продавцов напитков. В какой-то момент, по непонятным мне причинам, один из клоунов на сцене решил убить врага и подсыпал яд в буханку хлеба. Животное съело её, жадно уплетая. Затем оно начало дрожать, спотыкаться и сонно клевать носом, словно под действием наркотиков. В конце концов, оно рухнуло на пол.

Животное, притворяясь мёртвым, протащили по сцене, и оно застыло, словно его действительно убили – отвратительная жертва, по мнению театральной публики. Затем, по сигналу, оно медленно поднялось и покачало головой, словно только что проснулось после долгого, глубокого сна. Оно огляделось и подбежало к актёру, которого принялось ласкать с собачьей радостью.

Он был очень хорошим актёром. Его воскрешение было окружено какой-то таинственностью, и зрители были странно взволнованы. Среди них был и председатель игр. Как мы с Талией знали, в тот день председателем был не полуискалеченный претор, а сам император, великолепный в своём триумфальном одеянии, расшитом пальмовыми ветвями.

Когда работа была закончена (честно говоря, к моему огромному облегчению), нам сообщили, что Веспасиан хочет принять дрессировщика. Талия отказалась, и я поймал себя на том, что тяну поводок Ането в сторону императора.

«Новая работа, Фалько?» Как только Веспасиан заговорил, я понял, что никуда не уйду. Он наклонился, чтобы погладить действующую собаку, выпрямился и, нахмурившись, одарил меня своим долгим, холодным взглядом.

«По крайней мере, прогулка с собакой имеет преимущества работы на свежем воздухе и физической активности. Это лучше, чем работать с цензорами, сэр».

Выстроившись в очередь, чтобы выйти из театра и направиться к цирку, зрители кричали как безумные. Никого не волновало, что происходит между императором и актёрами в комедии. Мои надежды на достойную жизнь таяли. Однако мне не удалось привлечь внимание публики, не говоря уже о том, чтобы завоевать расположение Веспасиана.

– У вас были какие-то проблемы? Почему вы не подали официальный запрос?

«Я знаю, что происходит с петициями, сэр». Веспасиан, должно быть, знал, что их перенаправляют те самые чиновники, которые мне мешали. Император был в курсе всего, что происходило в дворцовых канцеляриях, но не имел контактов с теми, кто оскорблял его сотрудников.

Я видел Клавдия Лаэту, прячущегося среди свиты Веспасиана. Этот сукин сын был в своей лучшей тоге и ел финики, как ни в чём не бывало.

Он сделал вид, что не заметил меня.

– В чем проблема, Фалько?

–Разница в нашей компенсации.

–Решите этот вопрос с отделом, который вас нанял.

Император повернулся ко мне спиной. Он лишь остановился, чтобы подать знак рабу взять сумку и отдать её Талии в награду за грацию и ловкость дрессированного животного. Он снова повернулся, чтобы поприветствовать её, когда она сделала ему реверанс, и император несколько раз моргнул, увидев её неприлично развевающуюся юбку. Затем, помимо его воли, наши взгляды встретились. Он словно зарычал себе под нос.

– Елена Юстина и я хотим выразить наши глубочайшие соболезнования в связи с понесенной вами большой утратой, сэр.

Я предполагал, что если Антония Кенида заговорила с ним о моём деле, Веспасиан вспомнит. Я промолчал. Так и должно было быть. Я воспользовался последней возможностью, но не собирался давить на него ещё больше. Так я избавлю его от лишних хлопот и не буду выходить из себя перед императорской свитой и терпеть их насмешки.

Поблагодарив Талию, я направился в Большой цирк, где встретился с Еленой на наших местах в верхних ложах.

Внизу приносили таблички с перечнем ужасающих преступлений людей, которых собирались казнить. На стадионе рабы выравнивали пол арены, готовя её для львов и преступников. Рабочие накрывали статуи покрывалами, чтобы божественные фигуры не были оскорбляемы позором осуждённых и сознавшихся преступников и ужасающим зрелищем казней. Колья, к которым должны были быть привязаны осуждённые преступники, уже были вбиты в землю.

Прибыли и преступники, прикованные друг к другу за шеи. Их свалили у входа, а охранник стоял на страже.

Доспехи срывали с них всё до нитки. Угрюмые дезертиры, долговязые рабы, пойманные с поличным своими благородными госпожами, и печально известный серийный убийца: в тот день собралось немало народу. Я не стал пытаться опознать Турио. Скоро его и всех остальных вытащат и привяжут к столбу. А потом спустят зверей, чей рёв уже раздавался, чтобы они сделали своё дело.

Елена Юстина ждала меня, бледная, с прямой спиной. Она знала, что я пошёл в цирк в тот день, потому что мне лично хотелось увидеть смерть Турио.

Она считала своим долгом сопровождать меня, хотя я её об этом и не просила. Поддерживать меня, даже когда ей самой было невыносимо то, что должно было произойти, было для Хелены задачей, от которой она не уклонялась. Она сжимала мою руку… и закрывала глаза.

Внезапно меня охватило чувство разочарования, омрачавшее мою жизнь до того дня. Я покачал головой.

«Пошли», — сказал я.

-Рамка?

–Пойдем домой.

Трубы уже трубили, возвещая о ненасытности смерти. В этот момент вывели Фурия на съедение новому льву Сабраты, но мы не стали свидетелями этого зрелища. Мы с Еленой покидали цирк. А затем и Рим.