Наконец, когда я уже начал смиряться с тем, что придётся провести остаток недели в одном положении, Хелена заставила меня сесть и принесла таз с горячей водой, губку и расчёску. Я умылся, расчёсался, попытался встать, надел несколько рубашек и, наконец, накинул на себя новую деревенскую одежду. Одежда была настолько безупречной, что, казалось, ждала, когда на неё прольют добрую миску фиолетового соуса. Она была слишком объёмной, а рукава были неудобными…

двигать руками. Если мой старый зелёный халат сидел на мне как вторая кожа, то в том, что был на мне сейчас, я ощущал шероховатость ткани и складки, которых никак не ожидал обнаружить. К тому же в воздухе пахло химикатами сукновальных фабрик.

Елена Юстина оставалась глуха к моему постоянному бормотанию.

Когда я была готова (настолько ухоженной, насколько я хотела), я легла на кровать и равнодушно наблюдала, как она спокойно расчесывает волосы. До того, как она покинула отцовский дом, чтобы жить со мной, служанки подправляли её длинные, мягкие локоны горячими щипцами, но теперь ей приходилось расчёсывать, завивать и подправлять волосы самой. Она научилась мастерски обращаться с тонкими шпильками и не издала ни малейшего жалобы. После этого она посмотрела на себя в мутное бронзовое зеркальце и попыталась нанести виноградную кожуру и пудру из семян люпина при тусклом свете масляной лампы. В этот момент она начала бормотать себе под нос. Декабрь был неподходящим месяцем для украшения лица. Нежный макияж глаз с цветами, взятыми из…

Маленькие зеленые стеклянные бутылочки с серебряными лопаточками заставляли ее наклоняться над прямоугольным зеркалом, вмонтированным в ее шкатулку для драгоценностей, и даже были причиной ее истерик.

Я наклонился и долил масла в лампу, чтобы света было достаточно, но толку от этого было мало. Видимо, я только мешал.

По словам Хелены, её не особо волновал внешний вид. Поэтому она потратила на сборы больше часа.

Как только я устроилась и начала снова засыпать, Елена объявила, что готова присоединиться ко мне за ужином. Она оделась со вкусом: бледно-зелёное платье, янтарное ожерелье и тапочки на деревянной подошве, которые дополнила толстым зимним шарфом, соблазнительно накинутым на неё. Елена создавала элегантный контраст с моей тёмно-красной туникой.

«Ты очень красиво выглядишь, Марко», — сказала она. Я вздохнул. «Я одолжил у родителей двухъярусную кровать, чтобы тебе не пришлось мерзнуть. Правда, день сегодня прохладный…» Как будто новой туники было мало! И тут она поставила меня в последний тупик: «Ты мог бы надеть свою королевскую мантию!»

Я купил его в Нижней Германии в порыве безумия; это была крепкая, бесформенная одежда, тёплая на ощупь. У неё были широкие пришитые рукава, отходящие от тела под прямым углом, и нелепо острый капюшон. Он был сшит как плащ, и эстетика не имела значения. Я поклялся, что никогда не появлюсь в своём городе закутанным в такую неуклюжую одежду, но в тот день мне, должно быть, было нехорошо, потому что, несмотря на все мои протесты, Елена умудрилась натянуть на меня галльский плащ и застёгнуть его до подбородка, словно я был трёхлетним ребёнком.

Я понял, что мне следовало остаться в постели. Я намеревался ошеломить Сатурнино своей изысканностью, а вместо этого прибыл в его элегантный особняк, словно сверток в чужих носилках, с насморком, с воспаленными глазами, и выглядел как горбатый кельтский лесной бог. Больше всего меня взбесило то, как Елена Юстина надо мной смеялась.

XXVIII

Сатурнин и его жена жили недалеко от Квиринальского холма. Все комнаты дома были расписаны тремя месяцами ранее художниками из

У пары было множество предметов мебели с серебряной инкрустацией, разбросанных по комнатам и украшенных разноцветными подушками. Изящные ножки кушеток и столиков утопали в роскошных меховых коврах, на некоторых из которых сохранилась голова животного. Я чуть не наступил левой ногой в пасть чучела пантеры.

Когда меня ввели внутрь и я снял верхнюю одежду, я узнал, что жену звали Евфрасия. Она и её муж вышли вежливо поприветствовать нас сразу же, как только мы вошли. Это была исключительно красивая женщина лет тридцати, с более смуглой кожей, чем у него, пухлыми губами и прекрасными, кроткими глазами.

Евфрасия провела нас в тёплую столовую, украшенную богатыми тканями – то красными, то чёрными. Складные двери открывались в сад с колоннадой, который, по словам Сатурнина, служил летней столовой. Она показала нам сад: там был освещённый грот, задняя стена которого была украшена цветным стеклом и ракушками. С доброй заботой о моём здоровьем она провела нас обратно в дом и предложила мне место возле жаровни.

Мы были единственными гостями. Видимо, эта пара считала, что развлечения должны быть максимально камерными. Что ж, это соответствовало тому, что они мне рассказали о том вечере, когда ужинали с бывшим претором Уртикой.

Я пытался вспомнить, что пришёл сюда по работе, хотя, на самом деле, дом был таким уютным, а гости – такими гостеприимными, что я понял, что начинаю забывать. Интуиция подсказывала мне подозрения в адрес Сатурнино, но уже через полчаса у меня закончились аргументы.

К счастью, Елена не дремала. Разговор перескакивал с одной темы на другую, пока мы поглощали щедрые порции разнообразных блюд, приправленных специями. Я уже пытался справиться с запахом специй, когда услышал, как она перешла к сути:

– Хорошо, расскажите мне о себе. Как вы оказались в Риме?

Сатурнин вытянул свое грузное тело на триклинии, который он занимал.

Казалось, его непринуждённая манера держаться была ему свойственна. Он был одет в серый халат, почти такой же новый, как мой, с нарукавными повязками выше локтей и толстыми золотыми перстнями-печатками, блестевшими на пальцах.

– Я родом из Триполитании, приехал туда около двадцати лет назад. Я полноправный гражданин с рождения, и жизнь была ко мне благосклонна.

Я из обеспеченной и культурной семьи, один из лидеров местного сообщества. У нас есть земля, хотя и не в достаточном количестве, как у большинства…

–Где ты? Какой твой родной город?

Хелена чувствовала, что большинство людей слишком охотно рассказывают свою историю, и, как правило, старалась не задавать вопросов. Но когда она всё же задавала их, остановить её было невозможно.

–Лептис Магна.

–Это один из трех городов, в честь которых провинция получила свое название,

Нет?

– Именно. Остальные – Оэа и Сабрата. Я, конечно, всегда буду считать Лептис самым важным…

«Естественно…» — Елена говорила искрящимся, любознательным тоном, словно это была просто пустая болтовня, начатая довольно любопытным гостем. Ланиста говорил спокойно и уверенно. Я поверил его утверждению о том, что его семья в Лептисе была обеспеченной, но это оставляло большой вопрос. Елена улыбнулась. «Не хочу показаться дерзкой, но если человек хорошего происхождения становится ланистой, за этим должна быть хорошая история…»

Сатурнино задумался над этими словами. Я заметил, как Эфрасия наблюдает за ним. Казалось, пара хорошо ладила, но, как и многие жёны, она наблюдала за партнёром с лёгким налётом насмешливого интереса, словно её не обманывали. Я тоже подумал, что эти нежные глаза могут быть обманчивы.

Муж пожал плечами. Если он и дрался в цирке, то потому, что жизнь его была построена на преодолении трудностей. Полагаю, он понимал, что Хелена – нелёгкая добыча, и, возможно, его привлекала в ней возможность слишком многого раскрыть.

–Я покинул дом с обещанием, что однажды я стану важной персоной в Риме.

«А потом гордость помешала тебе вернуться, прежде чем ты успел прославиться, не так ли?» Элена и мужчина казались двумя старыми друзьями, которые непринужденно смеются над одним из своих недостатков. Сатурнино притворялся искренним; Элена, похоже, ему поверила.

«Рим меня шокировал, — признался Сатурнино. — У меня были деньги и образование. В этом отношении я мог бы поспорить с любым молодым человеком из…»

По возрасту я принадлежал к знатной сенаторской семье, но был провинциалом, и двери в высокую политическую жизнь были для меня закрыты.

Я мог бы заняться импортно-экспортной торговлей, но это было не для меня; чтобы работать в этой сфере, я мог бы остаться в Лептисе. Альтернативой было стать каким-нибудь скучным поэтом, каким-нибудь испанцем, выпрашивающим милостей при дворе… — Евфразия фыркнула, услышав этот намёк, а Елена улыбнулась. Сатурнин кивнул им обоим.

И он не мог понять, как эти лохматые, пьющие пиво галльские племена были приняты в Сенат со всеми почестями, в то время как триполитанцы не были признаны достойными такого же почетного обращения.

«Они скоро ему её предоставят», – заверил я его. Веспасиан был наместником Африки; он, несомненно, расширит сенаторскую квоту, как только до этого додумается. Предыдущие императоры поступали так с хорошо знакомыми им провинциями; отсюда и присутствие этих длиннобородых галльских сенаторов, которых Сатурнин так презирал, и которых поддерживал старый, эксцентричный Клавдий. На самом деле, если бы Веспасиан ещё не думал о том, чтобы что-то сделать для Африки, я мог бы заинтересовать его докладом. Что угодно, лишь бы я казался полезным правительству. И Веспасиану это было бы приятно, ведь это недорогое мероприятие.

–Для меня уже слишком поздно!

Сатурнино был прав: он был слишком стар… и занимался малоуважаемой профессией.

«Итак, вы решили победить систему...» — спокойно вмешалась Елена.

– Он был молод и импульсивен. Естественно, он был одним из тех, кому приходится сталкиваться с миром самым суровым образом.

–И ты стал гладиатором.

«Хорошие», — сказал он с гордым удовлетворением.

– Я считаю, что у добровольцев более выгодное положение. Вы так не считаете?

– Но ты должен побеждать в бою, независимо от того, кто при этом пострадал. Иначе ты окажешься в положении трупа, вытащенного с арены на крюках.

Хелена посмотрела на свою миску с джемом.

«Когда я получил деревянный меч, мне было горько от того, что я стал ланистой», – продолжил Сатурнино через мгновение.

молчания. Сенаторам было разрешено содержать отряды гладиаторов; для них это было просто ещё одним эксцентричным развлечением. Я полностью отдался своей профессии. И это дало свои плоды: в конце концов, я добился всего, чего хотел.

Этот человек представлял собой любопытное сочетание амбиций и цинизма. Он всё ещё выглядел как обычный гладиатор, как раб, проданный в эту жизнь, но наслаждался своей нынешней роскошью с полным безразличием.

До того, как заняться цирковым бизнесом, он вырос в Триполитании, привыкнув к тому, что ему подавали почтительные слуги, а еду он ел на изящной фарфоровой посуде. Его жена Евфрасия, повелительно распоряжалась подавать каждое блюдо; она тоже прекрасно привыкла к такому образу жизни. На ней было огромное ожерелье из рядов переплетённой проволоки и медных дисков, украшенное тёмно-красными рубинами; оно казалось одновременно экзотическим и старинным, и, возможно, являлось семейной реликвией.

«Типичная римская история», — заметил я. «Правила гласят, что ты должен жить там, куда ведут деньги. Но если тебя не зовут Корнелий или Клавдий, и твоя семья не владеет домом у подножия Палатинского холма, в пределах стен Ромула, тебе придётся бороться за приличную работу. Новичкам приходится изо всех сил стараться, чтобы их приняли. Но это возможно».

«И не обижайся, Сатурнино, — вмешалась Элена, — но дело не только в том, что ты из провинции. Таким, как Марко, тоже приходится вести такую же суровую борьбу, как твоя».

Я пожал плечами.

«Возможно, Сенат многим из нас недоступен, ну и что? Кому он нужен? Честно говоря, кто захочет взвалить на себя такую ношу? Любой может двигаться куда угодно, если хватит сил. Ты – яркий тому пример, Сатурнин. Ты буквально пробился наверх. А теперь обедаешь с городскими магистратами…» Ланиста никак не отреагировал на мой намёк на Помпония Уртику. «Тебе не занимать ни роскоши, ни положения в обществе…» Я решил не упоминать о власти; хотя у Сатурнина и она была, «даже если твоё занятие грязное…»

Сатурнино насмешливо ухмыльнулся.

–Самый низший из всех: состоящий одновременно из сутенеров и мясников.

Мы ищем мужчин, но как мясо для убоя.

–Так ли это видится вам?

Я думал, он в мрачном настроении, но Сатурнино был полностью доволен беседой.

«Что ты хочешь, чтобы я сказал, Фалько? Ты хочешь, чтобы я притворился, будто поставляю людей в качестве некоего благочестивого обряда? Приношу человеческие жертвы в качестве кровавого подношения, чтобы умилостивить богов?»

– Человеческие жертвоприношения всегда были запрещены у римлян.

«Вот так всё и началось», — пробормотала Елена. «Пары гладиаторов сражались друг с другом во время погребальных игр, устраиваемых знатными семьями. Возможно, это был обряд, призванный даровать бессмертие умершему через пролитие крови. Хотя гладиаторы сражались на форуме Скотного рынка, бой всё равно воспринимался как частная церемония».

«И вот сегодня всё изменилось!» — Сатурнино наклонился вперёд и погрозил указательным пальцем. «Теперь частные бои запрещены».

Ланиста был прав: причина, по которой он это сказал, вызвала у меня подозрения. Я подумал, а не имеет ли это хоть какое-то отношение к делу. Проводились ли в последнее время какие-нибудь частные гладиаторские бои? Кто-нибудь вообще пытался их организовать?

«Это политический элемент», — сказал я. «Сегодня бои устраиваются для подкупа народа во время выборов или для прославления императора. Преторы осматривают их раз в год, в декабре, но в остальное время только император может предлагать публике цирковые представления».

Зрелище, финансируемое частными лицами, считалось бы эксцентричностью, почти изменой. Император, конечно же, счёл бы любого, кто заказал бы такое представление, враждебным.

Сатурнино слушал с совершенно бесстрастным выражением лица, но я чувствовал, что приближаюсь к какой-то скрытой истине. Может быть, мы всё ещё говорим о Помпонио Уртике?