Они пытались защитить отца, не подозревая о моей спешности в поиске следов танцовщицы и о том, что, если я наконец поеду в Севилью, она станет моей главной целью. Я был уверен, что отец рассказал им все подробности ужина в Риме, хотя упомянул ли он о последующих нападениях, зависело от того, насколько он им доверял.

Было ясно, что время, проведенное поэтом в Риме, хотя и не сделало его известным литератором, научило его быть настоящей обузой для кельтиберов.

Я уже переговорил с двумя подозреваемыми, Аннеем Максимом и Лицинием Руфием.

В Гиспалисе были ещё двое, если я туда поехал. Ещё два имени могли быть замешаны, хотя они ускользнули с ужина в Пфальце: молодой Руфий Констант и его сын Квинкций. Оба были в Риме в ночь событий. Оптат отмечал, что Квинкций Квадрадо дурно влиял на Константа, пока тот не встретил

Quadrado, и, судя по всему, я был вынужден воспринять это как несколько предвзятое мнение по отношению к его бывшему хозяину. Однако осторожный грек-секретарь дома Квинктия Атрактуса, который первым сообщил мне, что двое молодых людей отправились в театр, очень неохотно делился с мной подробностями. В то время ни молодые люди, ни их похождения не представляли для расследования никакой важности. Теперь я в этом уже не был так уверен.

Ему следовало немедленно проверить этот путь, поскольку Оптато намекнул, что три Аннея будут праздновать свой праздник всего через пару дней. Благодаря старым связям он раздобыл приглашение для них обоих. Молодой Руфий не хотел оскорблять деда открытыми дружескими отношениями с соперниками, поэтому в тот вечер он притворился, что приехал к нам в гости, и мы его уговорим. Мармарид отвезет нас, а позже отвезет домой тех, кто сможет остаться трезвым.

Елена, должно быть, вспомнила, как в последний раз вышла без неё и даже не смогла найти дорогу обратно. Когда пришло время, она проводила нас с выражением глубокого презрения и неодобрения. Судя по всему, Клаудия Руфина придерживалась того же мнения; она осталась дома с бабушкой и дедушкой, хотя, казалось, очень заботилась о брате и согласилась не предавать его.

В тот вечер я сознательно решил не надевать ничего, что могло бы открыть пятна. Оптато был одет в свой лучший наряд; на нём был сдержанный и элегантный костюм, великолепно сочетавший знаменитую киноварь из Бетики, насыщенный ярко-красный пигмент, украшенный строгой чёрной полосой на шее и плечевых швах. Этот наряд дополняли нелепые старинные кольца и лёгкий аромат бальзама от аккуратно выбритых щёк. Весь этот ансамбль придавал ему вид человека, замышляющего что-то недоброе. И всё же юный Руфио выглядел ещё красивее его.

Это была моя первая настоящая встреча с Руфио Констансом. Мы все были одеты в простые туники (в провинции не принято много церемоний), а его – самого лучшего качества. Я был практически голым; Оптато же был одет в лучшее. Руфио Констанс вполне мог смотреть на нас свысока, с чувством превосходства. В небрежно поношенном белом льне, с блестящим чернёным поясом, с сапогами из тонкой телячьей кожи и (клянусь Юпитером!) даже с гривной на шее, он чувствовал себя гораздо комфортнее в своей одежде; дома у него были сундуки, полные сокровищ. Итак, передо мной был богатый молодой человек с высокими устремлениями,

Готов провести вечер с друзьями, очень элегантен, но в то же время нервен и пуглив, как газель.

Констанс был красивым молодым человеком, не более того. Его нос на ещё формирующемся лице был лишь слабой тенью носа сестры, но в его застенчивом взгляде на мир было что-то от неё. В свои двадцать лет он производил впечатление человека, ещё не определившегося со своими этическими взглядами. Он казался незрелым и не обладал той основательностью, которая была необходима для головокружительной политической карьеры, уготованной ему дедом. Возможно, я чувствовал себя старым…

«Я хотел спросить вас», — небрежно обратился я к молодому человеку, — «хорошо ли вы провели время в театре».

-Что?

У молодого Руфио был лёгкий голос и беспокойный взгляд. Возможно, любой двадцатилетний юноша, оказавшись в трясущейся карете рядом с мужчиной постарше, имеющим такую же репутацию, как у меня, автоматически отреагировал бы уклончиво. Или

Возможно, ему было что скрывать.

«Я почти встретил тебя во время твоей поездки в Рим с дедушкой, но вы с Квинцио Куадрадо решили пойти в театр вместо ужина». Мне показалось, или тот молодой любитель театра выглядел обеспокоенным? «Ты видел хорошую пьесу?»

– Не помню. Кажется, он был мимом. По дороге к выходу Тиберий пригласил меня выпить, и теперь всё в моей памяти как в тумане.

Еще слишком рано было начинать относиться к нему неприятно.

Я улыбнулся и отмахнулся от этого оправдания, убежденный, что оно ложно.

«В Риме нужно быть осторожным, если выходишь на улицу ночью. Тебя могут ограбить. И на улице часто можно увидеть избитых и избитых людей. Вряд ли вы столкнётесь с чем-то подобным, правда?»

-О, нет!

-Лучше.

«Мне жаль, что я упустил возможность встретиться с вами», — добавил Руфио.

Было очевидно, что он получил основательное образование.

«Ты тоже пропустил что-то интересное», — сказал я. Я не стал объяснять, что имел в виду, а он не проявил ни малейшего любопытства. Было очевидно, что он был необыкновенным молодым человеком.

Я почувствовал раздражение. Когда карета остановилась перед прекрасной резиденцией Аннея на окраине города, я всё ещё думал о покойном Валентине и даже о раненом Анакрите.

Луций Анней Максим Прим, Луций Анней Элий Максим и Луций Анней Максим Новат (таковы были официальные имена Вэлианта, Идиота и Феррета) знали толк в роскошных вечеринках. Деньги не были проблемой… как и хороший вкус. Домашние рабы сновали туда-сюда, не останавливаясь ни на секунду. Всё было гораздо оживленнее, чем те усыпляющие празднества, которые я наблюдал в этом самом доме во время Парилий. Освободившись от отцовской власти, наши хозяева показали себя такими, какими они были на самом деле… и какое же из них получилось трио негодяев! Я был рад, что они не мои сыновья.

Они скупили все до последней гирлянды цветов в Кордубе. Расписанные фресками комнаты дома благоухали садами древнего Тартесса, а воздух был густо напоен пыльцой. Настоящий кошмар для чувствительных носов. В дополнение к дыму ламп, цветочным ароматам и едкому аромату юных тел, подвергавшихся многочасовому уходу (что было довольно необычно), молодые люди создали для вечера египетскую атмосферу. Она состояла из нескольких самодельных божеств с собачьими головами, нескольких плетёных змей, двух вееров из страусиных перьев и конусов ароматизированного воска, которые гости получали вместе с просьбой надеть на головы: по мере того, как вечеринка накалялась, конусы таяли, окутывая всех горьким ароматом фараонской мирры и невероятно спутанных волос.

Я постарался сразу же потерять свое.

По всем баням и спортзалам города разнесся слух о том, что трое великолепных молодых людей устраивают вечеринку. Новость распространилась со скоростью лесного пожара. Менее уважаемые юноши города вдруг шептали родителям, что проведут ночь у друга, тщательно скрывая, у кого именно. В этот момент по всей Кордубе многие родители смутно гадали, куда запропастился их безразличный отпрыск и почему от него так разит мятными леденцами. Их сыновья, подростки, располагавшие большими (и несоразмерно) суммами денег, многие из которых всё ещё с костлявыми плечами и гнойничковой кожей,

Они ждали этой ночи несколько недель. Они надеялись, что уйдут с вечеринки, превратившись в людей.

Но единственное, в чем можно быть уверенным, так это в том, что они выйдут оттуда бледными и выглядящими нездоровыми.

Девушки тоже прибыли. Некоторые были приличными, хотя их репутация могла и не продержаться до вечера. У других же репутация была несколько подпорчена с самого начала, и к тому времени, как они осушат несколько кувшинов неразбавленного вина и их корсеты будут сняты за густыми лавровыми деревьями, ситуация станет ужасной. Некоторые явно были профессионалками.

«Все хуже, чем я ожидал, Фалько», — признался Оптато.

–Ты становишься слишком старым для всего этого?

–Я чувствую себя сварливым стариком.

–Ты не попал в настроение.

«Ты, да?» — парировал он с вызывающим фырканьем.

«Я пришёл сюда работать». Это заставило меня задуматься, что он здесь делает.

И я был уверен, что у Оптато был какой-то тайный мотив.

Мы с Оптатом были самыми старшими на вечеринке. Сыновья Аннея различались по меньшей мере на десять лет. Прим, старший, был почти нашим ровесником, но младшему брату ещё не исполнилось двадцати, и Фортуна распорядилась так, что у него было больше всего друзей. Эта большая группа собралась первой, хотя они ограничились тем, что бродили по дому в поисках еды, питья и грешных женщин. Мальчики нашли только миски и кувшины, так как ещё не умели распознавать остальные вещи. Наше присутствие их смутило. (Они смутили и меня.) Мы принадлежали к совершенно другому поколению. Все проходили мимо, избегая прикосновений, словно принимали нас за какую-то отцовскую полицию, посланную кем-то.

В подвале была устроена вторая вечеринка, и друзья Имбецила вскоре отправились туда с решимостью, которая вскоре их покинет. Эти парни презирали еду и, вероятно, были с женщиной, но все они были помолвлены с милыми, невинными девушками (которые в тот момент находились с другими юношами за кустами). Подозрение, что их обманывают и что жизнь преподнесёт им только то же самое, сделало товарищей среднего сына циничными и злобными. Оптато и я

Мы обменялись с ними несколькими остроумными замечаниями и вскоре продолжили осмотр дома.

Валиенте, которого потомки и цензоры знали как достопочтенного Луция Аннея Максимуса Прима, притворялся взрослым мужчиной. Он удалился от шума и суеты в элегантную библиотеку отца – тихую комнату на верхнем этаже с великолепным балконом, выходящим на богато украшенный сад. Там он и несколько пресыщенных товарищей доставали свитки из ниш, иронически разглядывали их и бросали на пол, где они скапливались.

Амфора оставила след на мраморном столике. Другая перевернулась после того, как её открыли, и какой-то зловещий дух сорвал занавеску, чтобы облить её пролитой жидкостью. Какая осторожность!

Я был рад обнаружить, что они не так уж и плохи.

Оптато рассказал мне, что, в отличие от двух своих младших братьев, этот Анней был женат, правда, на девушке, которая была ещё настолько юной, что жила с родителями, а он просто наслаждался доходами от приданого и считал себя пока свободным от супружеских обязанностей. Это был молодой человек из Бетики с круглым лицом и крепким телосложением, чья добрая натура сразу же простила меня за то, что он и его братья чуть не сбили меня (дважды) в мой последний визит во дворец. Он приветствовал Оптато, как овцу, возвращающуюся в стадо, и Оптато, судя по всему, был к нему искренне дружелюбен.

Руфий Констанс, хотя и довольно молодой по сравнению с группой, уже прибыл. Когда я увидел его, едва переступив порог дома, он, казалось, покраснел; позже, когда я искал место, чтобы сесть, я заметил, что он старался сесть как можно дальше. Однако к тому времени вино уже лилось рекой, и, возможно, он просто старался не расплескать. Рабы разливали вино, но выглядели очень нервными. Когда гости хотели добавки, они кричали, требуя её, и если слуга не приходил немедленно, они сами брали кувшины и нарочно выливали вино из бокалов.

Мне уже доводилось встречаться с такими людьми, и это давно перестало меня забавлять. Я знал, чего ожидать. Они часами сидели там, развалившись на диванах, и напивались самым нелепым образом. Разговоры вращались вокруг политики и грубых высказываний.

Что касается женщин, то уже тогда существовали преувеличенные оценки их богатства и размеров пенисов, восхваляющие достоинства их колесниц. Одно было несомненно: мозги у них были не больше горошин; об остальном я не буду строить догадки.

В этой группе было несколько отпрысков других семей, с которыми меня познакомили, хотя я не счёл нужным запоминать их имена. Это были дородные наследники красавцев, которых мы с Эленой видели в «Парилии», – эта избранная и замкнутая клика снобов, которая всем управляла в Кордубе. Когда-нибудь они и станут снобами.

Для большинства из них наступал день смерти отца, или день свадьбы, или день смерти друга в юности. И тогда, молча, из необузданных, глупых юнцов они превращались в точную копию своих трезвых родителей.

«Черт!» — пробормотал голос среди хаоса рядом со мной.

Я думал, что Оптато рядом со мной, но, обернувшись, понял, что воскликнул кто-то третий, присоединившийся к нам без представления. Я знал его. Я видел его раньше, когда он забирал Элию Аннею, а позже узнал, что это был Квинтий Квадрадо.

Вблизи сходство с отцом было поразительным. У него была густая грива жёстких вьющихся волос, мускулистые руки и величественная осанка. Лицо его было суровым и резким, а черты лица – густым загаром. Этот человек, обладавший непринуждённой элегантностью, энергичный и популярный, носил свободную тунику с широкими пурпурными полосами и даже щеголял алыми сапогами – вещи, которые я редко видел в Риме. Куадрадо был избранным сенатором, и назначение произошло сравнительно недавно, поэтому он всё ещё хотел, чтобы его видели в исторической форме во всех её деталях.

Передо мной стоял недавно назначенный финансовый контролер «Реал Бетис».

Если проконсулу не нравилась его должность, Куадрадо ею гордился.

Итак, я уже знал одну вещь о Квинсио Куадрадо: у этого молодого человека не было абсолютно никакого такта в официальных вопросах.

Причиной его восклицания был не намёк на телепатию, а грубая реакция на чтение свитка, который он взял из колумбария библиотеки, названия которого я не разглядел. Куадрадо издал

Самодовольно фыркнув, он плотно скатал рукопись и вставил ее, словно кран, в горлышко пустого винного сосуда.

«Ну-ну», — пробормотал я. «Мне говорили, что у его светлости есть талант и обаяние, но не то, что его способности простираются до мгновенной литературной критики».