«Он теперь другой, он другой человек. Им движет амбиция обеспечить своим внукам руководящие должности», — объяснил я. «Если он в этом участвует, то лишь потому, что ищет кратчайший путь к власти и популярности. Если будет создана олигополия, манипулирующая ценами, он без колебаний будет известен как её основатель; тогда другие члены партии будут более охотно поддерживать его в продвижении внука. Поэтому мне придётся решить: искренен он или нет?»

-Что вы думаете?

«Кажется, он искренен», — ответил я с натянутой улыбкой. «Значит, он, вероятно, отъявленный лжец!»

Наконец, Хелене удалось оторваться от меня ровно настолько, чтобы закрепить свой пучок шпилькой из слоновой кости. Она собралась с силами, встала и подошла к двери спальни, чтобы впустить Накс, которую мы раньше держали снаружи, потому что она ревновала, если мы проявляли к ней ласку. Накс вбежала внутрь и с дерзким видом юркнула под кровать. Мы с Хеленой улыбнулись и ушли, оставив собаку там.

–И что теперь, Марко?

«А теперь обед». Информатор должен уважать приоритеты. «Потом я вернусь в Кордубу и попробую раздобыть информации у Сизако, паромщика. Он, чёрт возьми, не пастух, так что ему не придётся окуривать стада. И не думаю, что его офис действительно закроют на три дня из-за праздника Парилия».

Я поехал на Кабриоле, которая двигалась медленнее, чем когда-либо.

Настолько, что я задремал и чуть не упал. Несмотря ни на что, контора паромщика всё ещё была закрыта, и я не смог найти никого, кто знал бы, где он живёт. Я потратил ещё один драгоценный день, и было ясно, что я не собираюсь возвращаться туда раньше, чем на следующий день.

Поскольку я был в Кордубе, я воспользовался согласием Елены и нашёл акушерку. Для постороннего человека эта задача была сопряжена с трудностями.

трудности. В Риме мои сёстры, так любившие сенсационные истории, уже напугали меня жуткими историями о безумных повитухах, пытавшихся извлечь ребёнка, применяя физическую силу к матери, и о зловещих ассистентах, которые привязывали бедную роженицу к кровати, поднимали её ноги в воздух и резко опускали их… У моей старшей сестры плод был мёртв и расчленён в утробе; никто в семье так и не оправился от ужаса, услышав, как она рассказывала подробности, пока мы ели орехи и пили тёплое пряное вино во время сатурналий.

Я отправился на Форум и попросил совета у нескольких почтенных на вид людей; позже я проверил их информацию у жрицы Храма, которая сухо рассмеялась и посоветовала мне обратиться к кому-то другому, а не к тому, о ком мне рассказывали. Подозреваю, это была её мать; конечно же, женщине, к которой я наконец-то навестил, на вид было лет семьдесят пять. Она жила в таком узком переулке, что мужчина среднего телосложения едва мог там протиснуться; однако в доме было чисто и тихо.

Найдя женщину, я незаметно взглянул на её ногти, чтобы убедиться в чистоте её рук, и украдкой понюхал её, чтобы проверить, не пила ли она. Я мог только это сделать, не видя её за работой; к тому времени, как придёт время проверить её методы, будет уже слишком поздно.

Он задал мне несколько вопросов о Елене и угрюмым тоном сказал, что, поскольку она производит впечатление полной девушки, весьма вероятно, что у нее будет крупный ребенок, что, естественно, может вызвать трудности.

Терпеть не могу профессионалов, которые так нагло заметают следы. Я попросил показать ей инструменты, которыми она пользовалась, и она поспешно показала мне родильное кресло, несколько баночек с маслом и другими мазями, а ещё короче – сумку с инструментами. Я узнал тракционные крючки, которые, как я представлял, использовались для бережного извлечения живого ребёнка, но там же был и набор металлических щипцов с двумя жуткими рядами острых как бритва зубов в челюстях. После рассказов сестры я решил, что ими, должно быть, дробят черепа и извлекают их по частям, когда всё остальное не срабатывает и аборт неизбежен.

Женщина увидела, как я побледнел.

–Если ребенок умрет, я спасу мать, если смогу.

– Будем надеяться, что до этого не дойдёт.

«Верно. Почему это должно было произойти?» — спокойно кивнула она. Ещё там был острый нож для перерезания пуповины, чтобы старушке иногда удавалось обеспечить рождение ребёнка без происшествий.

Каким-то образом мне удалось отделаться соглашением, которое позволяло нам вызывать акушерку в случае необходимости, хотя я и забыла сообщить ей, где мы остановились. Решение будет за Хеленой.

Я ушёл настолько расстроенный, что заблудился и покинул город не через те ворота. Белые голуби взлетали, когда я проходил мимо. Мне нужно было подумать, поэтому я повёл Кабриолу по тропинке, которая шла вдоль городских стен и должна была привести меня к реке. Яркий день издевался над моим мрачным настроением. Маки, огуречник и маргаритки поднимали свои стебли из канав, а розовые олеандры цеплялись за опоры и спускались к реке, до которой я наконец добрался. Я находился в верховьях, совершенно непроходимых, где низменная, болотистая местность, казалось, никогда не затапливалась. Ручьи извивались между участками более твёрдой земли, где росли густые заросли ежевики и даже большие деревья, где гнездились птицы, похожие на цапель или аистов. Другие заметные крылатые создания – возможно, ястребы-перепелятники или удоды – время от времени быстро пролетали сквозь листву, слишком далеко, чтобы их можно было различить.

Ближе ко мне жужжали комары, а над ними порхали ласточки. Менее идиллическое зрелище – дохлая крыса в сопровождении роя мух, мелькнуло в дорожной колеи. Дальше я увидел группу государственных рабов. Я бы не назвал их рабочими: один танцевал, двое других отдыхали на скамьях, а ещё четверо прислонились к стене. Все они ждали, когда каменщик вырежет табличку, сообщающую о завершении ремонта. До моста мне дойти не составило труда.

День прошёл впустую, а визит к акушерке меня ничуть не успокоил. Я вернулась на ферму ещё более напряжённой, чем когда-либо.

В далеких горах уже сгущались сумерки, и мне захотелось быть рядом со своей девочкой.

XXXII

Следующий день оказался немного более продуктивным, хотя и начался с плохих предзнаменований.

Терзаемый мыслями о Хелене и ребёнке, я попытался отвлечься, помогая Марио Оптато на ферме. В то утро он разбрасывал удобрения, и это показалось мне очень хорошей идеей.

Полагаю, он понял, в каком я настроении, но, как это обычно с ним случалось, ничего не сказал; он просто дал мне грабли и оставил потеть среди его рабов.

Я не мог спросить у него совета. Во-первых, он был холост. К тому же, если бы кто-нибудь из его рабов нас подслушал, они бы наверняка присоединились к нам с красочными народными сказками, а будущему римскому отцу меньше всего нужна кучка деревенщин, насмехающихся над его нервозностью и советующих ему принести в жертву дорогих животных невидимым божествам земли в каком-нибудь кельтском святилище в лесу, охраняемом каменным львом.

Я бы заплатил за козу и жреца имперского культа, чтобы он принес ее в жертву, если бы верил, что это принесет хоть какую-то пользу Елене, но единственные боги, в которых я когда-либо верил, — это те безликие, которые появляются в темных капюшонах и со зловещими потухшими факелами в поисках новых клиентов, которых можно привести в Подземный мир.

Признаюсь, я был близок к безумию. Любой на моём месте, кто хоть немного представлял себе, насколько высок уровень смертности среди новорождённых и рожениц, чувствовал бы то же самое.

Как раз когда рабы начали предлагать Оптато сделать перерыв на стаканчик поски и яблоко (на самом деле, как раз когда они вслух шутили о строгости своего надсмотрщика), появился слуга и объявил о прибытии гостей. Оптато лишь кивнул. Я облокотился на грабли и спросил у мальчика, который объяснил, что нас почтили своим присутствием Клаудия Руфина и её подруга Элия Аннеа.

Оптато упорно продолжал работать, пока мог. Его отношение меня заинтриговало. Он не хотел прекращать работу из-за присутствия некоторых женщин… хотя Хелена была права, говоря, что он тосковал по одной из них. Он был первым мужчиной, которого я знал, который, несмотря на некоторые проявления…

Обладая совершенно нормальными наклонностями, он предпочитал разбрасывать навоз по полям.

Наконец, когда ропот рабов о восстании наконец заставил нас остановиться, мы оставили надсмотрщика и вернулись в дом. Там нам пришлось принять ванну, но молодые женщины, похоже, были готовы ждать нашего появления; когда мы наконец появились, они всё ещё были в саду и разговаривали с Еленой.

Когда мы с Оптато вышли в залитый солнцем сад, мы услышали несколько смешков. Это было после того, как три женщины остались одни у кувшина с тем, что выдавалось за травяной чай, и целый час болтали без умолку. Все трое назвали бы себя спокойными и порядочными. Оптато, возможно, поверил бы этому. Я знал, что это не так.

Клаудия Руфина, последняя девушка, с которой мне ещё предстояло встретиться, должно быть, была старше брата. В свои двадцать с небольшим она была легко достойна замужества, тем более что обладала солидным приданым и была частично наследницей мужчины довольно почтенного возраста. К тому времени её руки, должно быть, уже искали. С высоко поднятой головой она смотрела на меня серьёзными серыми глазами, смотревшими поверх непропорционального носа, о котором упоминала Елена. Это была крепкая молодая женщина с обеспокоенным выражением лица, возможно, из-за того, что она всегда смотрела на мир под углом.

Её подруга овладела женским искусством притворяться безмятежной. Я узнала Элию Аннею, которую видела в доме её отца, хотя на этот раз она была не так увешана драгоценностями. Вблизи она оказалась немного старше, чем я сначала подумала; она была на несколько лет старше Клаудии и казалась гораздо интереснее. У неё было очень тонкое лицо с тонкими чертами, светлая кожа и карие глаза, которые не упускали абсолютно ничего из происходящего вокруг.

Трио напоминало выставку архитектурных ордеров. Если Елена была ионической с её гладкими крыльями волос, высоко уложенными гребнями, то Элия-Аннея тяготела к дорической строгости с фронтоном из каштановых волос, плотно уложенных на её маленькой голове, а юная Клавдия, по последней кордовской моде, позволила служанке уложить её в сложную причёску с коринфскими локонами. Наши две гостьи были теми близкими подругами, которые выходят вместе в платьях одного цвета (в данном случае синего): Клавдия – в светло-аквамариновом, а Элия – более сдержанная, в…

Цвет чернил кальмара. Елена была одета в белое. Все трое веселились и ни на секунду не переставали обмениваться мелкими жестами: поправляли палантины, поправляли прически и звенели браслетами (которых на них было столько, что хватило бы на целый прилавок).

Я сел рядом с Марио Оптато. Несмотря на ванну, мы всё ещё живо помнили запах навоза, поэтому старались сохранять спокойствие и не слишком вспотеть. Я поднял кувшин и увидел, что он пуст. Я не удивился. Я уже заметил тарелку, которая совсем недавно, должно быть, была доверху полна кунжутных булочек, и которая тоже была совершенно чистой, если не считать нескольких семечек. Когда обсуждаешь последние сплетни, перекус становится серьёзным делом.

Оптато поприветствовал всех молчаливым кивком. Хелена представила меня.

«Ты приехал в Бетику по делу, Марк Дидий?» — лукаво спросила Элия Аннея. Мне показалось, что она уже достаточно наслышалась от своих сварливых родственников, чтобы знать, где я. Я имел дело с молодой женщиной, которая подхватывала все новости.

«Это не секрет, — ответил я. — Я тот самый ненавистный агент, которого они прислали из Рима, чтобы совать свой нос в торговлю оливковым маслом».

«О! И какая же на то причина?» — легкомысленно ответила она.

Я только улыбнулся и притворился простаком, которого удовлетворит первая история, которую захочет мне рассказать его отец, этот ненадежный человек.

«Мы слышали, кто-то едет из Рима…» — Клавдия была серьёзна, прямолинейна и совершенно откровенна. Девушка ещё не осознала, что, когда поднимается деликатный вопрос, вполне допустимо промолчать. Особенно если дедушка что-то скрывает. «Мой дедушка думал, что это кто-то другой».

– Кто-нибудь конкретный? – спросил я с новой улыбкой.

«О! Однажды, когда она шла по полям поместья, к ней подошла странная старушка и стала задавать вопросы. Она даже написала твоему отцу, чтобы рассказать ему об этом, Элия!»

«Правда?» Элия Эннеа была слишком умна, чтобы сказать Клаудии замолчать; это только привлекло бы внимание к её бестактности. «Ну и сюрприз!»

Заметив мое любопытное выражение, Клаудия объяснила:

Все были удивлены тем, что они переписывались. Обычно Дедушка и Анней Максимус стараются избегать друг друга, если это возможно.

–Есть ли какие-то старые споры?

–Просто профессиональное соперничество.

«Какая жалость!» — вымученно улыбнулась я. — «Я надеялась, что ты расскажешь нам историю о жгучей зависти и переполняющей страсти. Разве не было захватов земель, изнасилований любимых рабов на берегу реки, побегов молодых жён…»

«Ты читаешь плохие стихи», — заметила Елена.

– Нет, дорогая, я читаю судебные отчеты!

Марио Оптато молчал, но усмехнулся про себя. В разговоре, полном таких остроумных шуток, он был бесполезен. Я был вполне готов к общению с тремя женщинами сразу, но передышка время от времени не помешала бы; более того, ситуация была идеальной для моего нахального друга Петрония.

«Что случилось со старухой?» — спросил я Клаудию.

– Ее выгнали из региона.

Элия Эннеа наблюдала за мной. Она считала себя соперницей любого агента под прикрытием, особенно того, кто открыто ведёт расследование. Я подмигнул ей. В этом девушка была не ровня.

Неожиданно Елена спросила:

– Значит, вы оба знали моего брата?

«Да, конечно!» – восторженно воскликнули они обе. Их прошлые отношения с Элиано, должно быть, и были для девушек поводом для такого почтения к Элене (новое лицо, римская причёска и, возможно, свиток римских рецептов). Судя по всему, Элиано был жемчужиной кордовского общества (девушки были очень внимательны). Как минимум, он был близким другом брата Клаудии, Руфия Константа, и трёх братьев Элии, чьи официальные имена на римский манер, должно быть, производили сильное впечатление, но Элия звала их Вэлиант, Имбецил и Феррет.