«Дидио Фалько славится своими политическими анализами», — заметила Лаэта остальным. Для меня это стало новостью. Если он чем-то и был известен, так это тем, что выслеживал информаторов и преследовал преступников. И этим, и тем, что выкрал дочь сенатора из её роскошного дома и от её очаровательных родственников (что, по мнению некоторых, сделало меня одним из этих преступников).

Я подумал, не наткнулся ли я случайно на что-то, связанное с причинами, по которым Лаэта пригласила меня, и продолжил выказывать огромное уважение вязкому золоту:

«В одном я уверен: название вашего достопочтенного общества относится не просто к приправе к столу, а к изысканному образу жизни. Оливковое масло — неотъемлемый ингредиент любого повара. Оно также освещает самые изысканные дома и общественные здания. Армии потребляют его в огромных количествах, и оно является основным компонентом духов и лекарств. Ни одна баня или спортивный зал не могли бы существовать без масляных средств для тела…»

«И это безопасное средство контрацепции!» — добавил в заключение один из наиболее жизнерадостных чиновников.

Я рассмеялся и сказал, что хотел бы знать об этом семь месяцев назад.

Погруженный в раздумья, я переключил внимание на еду. Было очевидно, что другие посетители остались довольны; завсегдатаи хотели, чтобы новички молчали, пока они наслаждаются своими нарядами. Разговор стал загадочным, с завуалированными упоминаниями его работы.

Последний комментарий вызвал у меня улыбку. Я невольно подумал, что если бы я предложил Хелене этот канцелярский трюк, моя девушка восприняла бы это как шутку и сказала бы, что это всё равно что заниматься любовью с хорошо замаринованной редькой. Тем не менее, оливковое масло, без сомнения, было бы проще достать, чем запрещённую мазь

Квасцы, которые мы планировали использовать для предотвращения потомства. Использование такой мази было противозаконным, поскольку, если кто-то влюблялся в девушку из другого, более высокого социального класса, ему не разрешалось даже разговаривать с ней, не говоря уже о том, чтобы положить её в постель; а если социальное положение было равным, от него ожидалось, что он женится и будет производить солдат. Оливковое масло было недёшево, но в Риме его было в изобилии.

На протяжении всего банкета царила ярко выраженная испанская атмосфера. Это было заметно по выбору блюд, все очень вкусные, но поданные в едином стиле: холодные артишоки, тушёные в рыбном соусе эскабеше с побережья Бетика, тёплые яйца в рыбном соусе эскабеше с каперсами и фарш из птицы в рыбном соусе эскабеше с розмарином.

Эндивий подали просто так, с небольшим количеством нарезанного лука, хотя в стоявшей рядом серебряной соуснице его было больше, чем вы можете себе представить. Я совершил ошибку, упомянув, что моя беременная девушка обожает гарум, которым всё приправляли, и щедрые чиновники тут же приказали рабам принести мне нераспечатанную амфору. Те, у кого кухня небогатая, возможно, не знают, что эскабеше импортируется в больших грушевидных кувшинах, один из которых стал моим личным багажом на весь вечер. К счастью, мои эксцентричные хозяева одолжили мне двух рабов, чтобы нести его.

Помимо восхитительной ветчины, которой славится Бетика, почти все основные блюда были рыбными: несколько сардин, вызвавших всеобщий смех, но также и огромные устрицы и мидии, а также вся рыба, выловленная на атлантическом и средиземноморском побережье: морской лещ, скумбрия, тунец, морские угри и осетр. Если оставалось место, чтобы бросить в кастрюлю горсть креветок, повар не раздумывая бросал это. Было также мясо, которое, как я подозревал, принадлежало резвым испанским лошадям, и широкий ассортимент овощей. Вскоре я почувствовал себя сытым и измотанным, хотя до этого момента ни на йоту не продвинулся в карьере.

Между блюдами, словно в клубе, гости переходили от стола к столу, забывая обо всех формальностях. Я подождал, пока Лаэта обратит внимание на остальных, а затем тоже вышел из комнаты (приказав рабам следовать за мной с амфорой маринованной рыбы), словно желая не спеша осмотреть помещение. Лаэта одобрительно посмотрела на меня, думая, что я намерен внедриться в какой-то заговор политических заговорщиков.

На самом деле я намеревался найти выход, улизнуть и вернуться домой. Переступая порог мимо рабов, несущих мой гарум, я столкнулся с кем-то, собиравшимся войти. Вошедшей оказалась женщина, единственная, кого я видел до этого момента. Естественно, я замер на месте, велел рабам поставить амфору вытянутым концом на землю и, поправив праздничную гирлянду, улыбнулся ей.

II

Она была закутана в плащ длиной до пят. Мне нравятся женщины, которые хорошо закрыты. Интересно задуматься, что они скрывают и почему предпочитают не показывать свою красоту.

Вновь появившаяся фигура потеряла свою таинственность, едва столкнувшись со мной. Длинный плащ соскользнул с плеч, упал на землю, обнажив костюм Дианы-охотницы. «Носила», строго говоря, было бы ещё мягко сказано. На ней была очень короткая, плиссированная, золотистая туника с одной лямкой. В одной руке она несла большую сумку, из которой торчал набор тамбуринов, а под другой торчал колчан и нелепый игрушечный охотничий лук.

«Девственница-охотница!» — радостно приветствовал я её. «Ты, должно быть, звезда сегодняшнего представления!»

«А ты шут!» — насмешливо ответила она. Я наклонился и поднял плащ, чтобы вернуть ей, что позволило мне полюбоваться её стройными ногами. «Ты в идеальной позиции, чтобы получить пинка по больному месту», — саркастически добавила женщина. Я тут же встал.

Столько всего ещё предстояло увидеть. Женщина, должно быть, была мне по плечо, но на ней были пробковые каблуки на тонких кожаных охотничьих сапогах. Даже ногти на ногах были начищены до блеска. Её гладкая, загорелая кожа была чудом депиляции; она, должно быть, отскребла себя с головы до ног пемзой. Одна мысль об этом вызывала дрожь по моей спине. Не меньше внимания она уделила своему сложному макияжу: скулы были подчеркнуты фиолетовыми румянами из измельчённых виноградных листьев, брови были тщательно выведены идеальными полукругами толщиной в полпальца, веки подведены шафраном, а ресницы подкрашены сажей. На одном предплечье у неё был браслет.

В одной руке она держала браслет из слоновой кости, а в другой – серебряную змею. Эффект, который она производила, был исключительно профессиональным. Неизвестная женщина не была чьей-то дорогой любовницей (на ней не было ни драгоценных камней, ни филигранных изделий из драгоценных металлов), и, поскольку в тот вечер приглашенных женщин не было, она не могла быть спутницей кого-либо из присутствующих.

Судя по её фигуре – пухлой, но мускулистой – она, должно быть, была танцовщицей. Её блестящие, густые волосы, настолько чёрные, что отражали свет насыщенным синим оттенком, были собраны в простой пучок, оставляющий лоб открытым, и могли распуститься в мгновение ока, производя потрясающее впечатление. Более того, её руки жестикулировали с изяществом, намекающим на её мастерство игры на кастаньетах.

«Я ошибся», — ответил я, притворно извиняясь. «Мне обещали испанскую танцовщицу, а я подумал, что ты плохая девчонка из Гадеса».

«Ну, я хорошая девочка из Севильи», — ответила она и попыталась продолжить путь. У неё был сильный акцент, и она говорила на ломаной латыни, но если бы не бетийская атмосфера вечера, мне было бы трудно определить, откуда она родом.

Благодаря моей верной амфоре я полностью перекрыл проход. Если, к моему удовольствию, женщина попытается проскользнуть в какую-нибудь щель, у нас будет очень интимная встреча. Я заметил её предостерегающий взгляд: одно неосторожное движение с моей стороны в узком дверном проёме, и она без колебаний откусит мне нос.

–Меня зовут Фалько.

–Ладно, Фалько, отойди с дороги.

Либо я утратила своё обаяние, либо женщина поклялась избегать привлекательных мужчин с соблазнительными улыбками. Или, может быть, её беспокоила моя объёмная амфора с маринованной рыбой?

На другом конце коридора из комнаты вышел пожилой мужчина с цитрой в руках. Слегка седовласый, с приятными чертами лица, смуглого, цвета мавританского, цвета. Он не проявил ко мне никакого интереса; женщина же, напротив, кивнула ему и последовала за ним.

Я решил отложить свой уход и посмотреть представление, но женщина отвернулась.

«Извините, это отдельная комната!» — сказал он с насмешливой усмешкой и захлопнул дверь перед моим лицом.

«Это просто смешно! Общество «Бетика» никогда не поощряло тайные заговоры. Частные вечеринки здесь запрещены...»

Это была Лаэта. Меня слишком долго не было в комнате, и она пришла меня искать. Слова женщины, которые я уловил на лету, сделали её похожей на всезнайку-бюрократку худшего сорта. Я отступил назад, чтобы она не сломала мне изящный этрусский нос, но Лаэта оттолкнула меня, намереваясь последовать за ней. Её высокомерный вид чуть не заставил меня отказаться от входа, но этот тип сумел вернуть меня в свою орбиту. Терпеливые рабы прислонили амфору к дверному косяку, нижней частью к полу, и мы быстро вошли в зал, где собиралась выступать угрюмая танцовщица. Едва я окинул взглядом кушетки, как понял, Лаэта меня обманула. Вместо правителей мира, представителей высшего сословия, которых, как мне обещали, я там найду, этот гастрономический клуб, претендующий на звание избранного, принимал людей, которых я уже знал, включая пару парней, ради которых я бы пешком прошёл весь Рим.

Двое мужчин возлежали на соседних диванах, и одно это уже внушало тревогу. Первым был Камило Элиано, брат моей девушки, молодой человек со скверным характером и дурными манерами, который меня ненавидел. Вторым был Анакрит, глава шпионов. Анакрит тоже меня ненавидел (главным образом потому, что знал, что я лучше справляюсь с работой, которую мы оба выполняли).

Его ревность едва не привела к фатальным последствиям, а я бы, если бы представилась такая возможность, с радостью привязал его к столбу на вершине маяка, разложил бы под ним самый большой костер из дров и поджег бы его.

Возможно, мне следовало уйти, но из упрямства я вошел в комнату вслед за Лаэтой.

Анакрит, казалось, ошеломлён. Поскольку мы теоретически были коллегами по службе, он, должно быть, счёл себя обязанным соблюдать вежливость и предложил мне свободное место рядом с собой. Вместо того чтобы откинуться на кушетке, я жестом велел рабам поставить амфору туда, положив её край на подлокотник. Анакрита отвращала вся эта эксцентричность. Брата Елены тоже. В этот момент на соседней кушетке кипел от ярости прославленный Камилл Элиан.

Это было более привычно. Я поднял бокал с вином, предложенный мне внимательным слугой, и театрально произнес тост. Затем, не обращая ни на кого внимания, я пересёк комнату вслед за Лаэтой, которая звала меня, чтобы с кем-то познакомить.

III

Чтобы добраться до Лаэты, мне пришлось пробираться сквозь странную толпу, заполнившую зал. Я пришёл на собрание, надеясь, что мне не придётся изображать профессиональный интерес, но подозрения относительно мотивов главного секретаря, пригласившего меня, не давали мне расслабиться. К тому же, для меня было естественным оценивать своих спутников. Хотя Лаэта изначально привела меня к группе постоянных посетителей этих банкетов, похоже, на этот раз мужчины, среди которых я оказался, едва знали друг друга, что они собрались здесь, потому что нашли пустые диваны и теперь были вынуждены провести вечер вместе. Я чувствовал царившую там атмосферу тревоги.

Но, возможно, я ошибался. В мире информаторов риск ошибиться — обычное дело.

Архитектор задумал эту комнату как главную столовую: чёрно-белая мозаика под девятью массивными и чопорными диванами выглядела скромно, но в центре её располагался более сложный геометрический узор. В этот момент мы с Лаэтой проходили через центральную зону, где всё ещё стояли приставные столики для подачи блюд, но которые вскоре должны были превратиться в сцену для выступления танцовщицы.

Мы с Лаэтой подошли к человеку, занимавшему центральное место, словно щедрый хозяин. Создавалось впечатление, что он считает себя хозяином всего зала.

–Фалько, представляю вам одного из наших самых энтузиастов: Квинсио Атракто.

Имя показалось знакомым. Это был тот самый человек, на которого жаловались остальные за то, что он привёл в бар группу ярых фанатов «Бетиса».

Мужчина заворчал и повернулся к Лаэте, раздраженный тем, что его беспокоят.

Это был крепкий сенатор, ему было уже за шестьдесят, с крепкими руками и толстыми пальцами.

умеренно склонен к разврату, но видно было, что умеет жить хорошо.

Волосы, которые у него остались, были черными и кудрявыми, а кожа загорела на солнце, как будто он все еще цеплялся за свою старую привычку лично выходить осматривать свои четыреста гектаров виноградников всякий раз, когда хотел убедиться в своей привязанности к земле.

Возможно, он также получал хорошие доходы от оливковых рощ.

Было ясно, что мне не нужно было поддерживать разговор, поскольку сенатор не проявил ко мне никакого интереса. Инициативу проявила Лаэта:

–Сегодня вечером он привел еще одну из своих маленьких групп, да?

«Кажется, сейчас самое время развлечь моих гостей!»

Квинсио ответил с насмешкой. В принципе я с ним согласился, но его поведение заставило меня отказаться от комментариев.

«Будем надеяться, что они получат прибыль!» — сказала Лаэта и улыбнулась с невозмутимой дерзостью бюрократа, сделавшего неприятное замечание.

Я не понял, что он имел в виду, но и у меня был повод для радости. Войдя, я обнаружил Анакрита полностью увлечённым. Теперь, когда я снова взглянул на него, он лежал, растянувшись на диване во весь рост и совершенно неподвижно. Вуаль скрывала его странные, бледно-серые глаза, а выражение лица оставалось непроницаемым. Из весёлого гостя на вечеринке, с гладко зачесанными назад волосами и в тунике с изысканной вышивкой, он превратился в человека, более напряжённого, чем дева, ускользающая из виду, чтобы встретиться с первым пастухом в роще. Очевидно, моё присутствие испортило ему вечер.