Подтверждая мои собственные мысли, он затем сказал: «Иностранец, один и так торопящийся вблизи Высокого места, — это необычно».

«Можно было сказать, что он иностранец? Как?» — пожал плечами мужчина.

Я знал одну причину: шляпа. Но люди всегда могут понять, если внимательно рассмотрят человека. Телосложение, цвет волос, походка, борода или стрижка — всё это даёт подсказку. Даже мимолетный взгляд на долю секунды может всё определить.

Или не проблеск, а звук: «Он спустился, насвистывая», — вдруг сказал священник.

«Правда? Знаешь мелодию?»

'Нет.'

«Еще какие-нибудь яркие подробности?» Он покачал головой, теряя интерес.

Казалось, это было пределом моих возможностей. У меня было дразнящее впечатление,

из которого никто не сможет опознать беглеца.

Мы продолжили томительное ожидание. Меня снова охватила депрессия. От горячего золотистого света, отражавшегося от каменной кладки, у меня болела голова.

Люди приходили и уходили; некоторые сидели на скамьях, жуя или напевая себе под нос. Многие не обращали внимания на скамьи, а приседали в тени, отчего у меня возникло острое ощущение, будто я нахожусь среди кочевников, презирающих мебель. Я приказал себе не расслабляться. Эти загорелые люди в пыльных плащах казались всего лишь нищими и на шаг ближе к могиле; тем не менее, они принадлежали к богатейшей нации мира. Они обращались с ладаном и миррой так же небрежно, как мои собственные родственники рассматривали три редиски и кочан капусты. Каждый сморщенный старый чернослив, вероятно, хранил в седельных сумках верблюдов больше золота, чем Рим хранил во всей сокровищнице храма Сатурна.

Заранее обдумав ситуацию, я попытался спланировать побег. Я понимал, что у меня нет шансов выпутаться из передряги с помощью традиционной дипломатии; скудные средства, которыми я располагал, могли бы стать оскорбительной взяткой.

Мы находились под пристальным, хотя и вежливым, наблюдением. Если бы вы просидели на ступенях Форум-Базилики так долго, то стали бы жертвой грубых замечаний и к вам бы в открытую приставали карманники, поэты и проститутки, продавцы полусырых котлет и сорок зануд, пытающихся рассказать вам историю своей жизни. Здесь же они просто ждали, что я буду делать; им нравилась их скука и безвкусица.

* * *

Первый намёк на действие: через арку больших ворот пронесли маленького верблюда, неся на спине человека, которого я нашёл утонувшим. За ним последовала тихая, но любопытная толпа.

В тот же миг кто-то вышел из огромного дверного проёма, прорубленного в стене. Я так и не узнал, что скрывалось за ним, были ли помещения за этим впечатляющим порталом залов жреческой коллегии или же это была роскошная резиденция этого высокопоставленного чиновника. Каким-то образом я понял его важность ещё до того, как взглянул на него. От него исходила аура власти.

Он шёл прямо к нам. Он был один, но все присутствующие знали его. Кроме пояса, украшенного драгоценными камнями, и аккуратного высокого головного убора в парфянском стиле, его ничто не выделяло. Мой спутник-жрец

Он почти не пошевелился и не изменил выражения лица, но я ощутил в нем неистовый всплеск напряжения.

«Кто там?» — удалось пробормотать мне.

По какой-то причине, о которой я догадывался, молодой человек едва мог выговорить ответ. «Брат», — сказал он. И теперь я понял, что он был напуган.

IX

Я встал.

Как и большинство набатеев, главный министр Петры был ниже меня и худее. Он носил обычную длинную тунику с длинными рукавами, а другие одежды из тонкой ткани были откинуты назад на плечи. Именно поэтому я видел сверкающий пояс. В нём торчал кинжал с рубином в рукояти, едва оставляющим место для витиеватого металлического украшения. У него был высокий лоб, волосы хорошо зачесаны под головной убор, и он вёл себя энергично. Широкий рот создавал впечатление приятной улыбки, хотя я не поддался этой ловушке и не поверил ей. Он выглядел как дружелюбный банкир – тот, кто хочет обмануть вас, взяв проценты.

«Добро пожаловать в Петру!» — У него был глубокий, звучный голос. Он говорил по-гречески.

«Спасибо». Я постарался говорить с максимально афинским акцентом — это нелегко, когда тебя учили греческому под рваным тентом на пыльном углу улицы возле местной свалки.

«Посмотрим, что вы для нас нашли?» Это было похоже на приглашение открыть корзину с подарками от дяди из деревни.

Его глаза выдавали игру. Веки были настолько глубоко опущены и морщинисты, что в этих тёмных, отдалённых отблесках не было никакого выражения. Ненавижу мужчин, которые скрывают свои мысли. У этого был тот сложный характер, который я обычно ассоциирую с порочным мошенником-блудником, забившим свою мать до смерти.

Мы подошли к верблюду, который угрожающе повернул голову в нашу сторону.

Кто-то схватил уздечку, шипя от неуважения к моему спутнику. Двое мужчин довольно осторожно сняли тело. Брат осмотрел труп так же, как я это делал ранее. Казалось, это был внимательный осмотр. Люди отступили назад, внимательно наблюдая за ним. В толпе я узнал старшего священника из храма с садом, хотя он и не пытался связаться со своим молодым коллегой, который теперь стоял позади меня. Я пытался поверить…

Мальчик был рядом, готовый помочь, если понадобится, но помощь казалась маловероятной. Я был один на один со всем этим.

«Что мы знаем об этом человеке?» — спросил Брат, обращаясь ко мне. Я понял, что мне предстоит взять на себя ответственность за объяснение незнакомца.

Я указал на блокнот у пояса убитого. «Возможно, учёный или клерк». Затем я указал на ссадины на широком, слегка одутловатом лице. «Он явно подвергся насилию, хотя и не жестокому избиению. На месте преступления я нашёл пустые сосуды из-под питья».

«Это произошло на Высоком Месте?» — Тон Брата не был особенно гневным, но осторожная постановка вопроса говорила о многом.

«Похоже. Какой-то пьяница поссорился с другом».

«Ты их видел?»

«Нет. Хотя я слышал голоса. Они казались дружелюбными. У меня не было причин бежать за ними и выяснять, в чём дело».

«Какова была ваша собственная цель посещения Места Жертвоприношения?»

«Благоговейное любопытство», — заявил я. Конечно, это прозвучало неубедительно и грубо. «Мне сказали, что это не запрещено?»

«Это не запрещено», — согласился Брат, словно полагая, что в справедливом мире так и должно быть. Похоже, законопроект должен был появиться из его кабинета ближе к вечеру.

Я занял твердую позицию. «Полагаю, это всё, чем я могу вам помочь». Моё замечание проигнорировали. Если бы иностранный гость по глупости наткнулся на утопленника в бассейне Фундана в Риме, его бы поблагодарили за чувство гражданского долга, дали бы скромную публичную награду и тихо вывели бы из города – по крайней мере, так я себе говорил. Возможно, я ошибался. Возможно, его бросили бы в самую худшую из возможных тюрем, чтобы научить не очернять Золотую Цитадель грязными открытиями.

Брат отступил от тела. «А как тебя зовут?» — спросил он, пристально глядя на меня своими приятными тёмными глазами. Из глубины морщинистых мешочков усталости эти глаза уже успели заметить покрой моей туники и фасон сандалий. Я знал, что он знает, что я римлянин.

«Дидий Фалько, — ответил я с более или менее чистой совестью. — Путешественник из Италии…»

« Ах да! » — сказал он.

У меня упало сердце. Моё имя здесь уже знали. Кто-то предупредил главного министра короля, что меня ждут. Я догадывался, кто это был. Я сказал всем дома, что отправляюсь в Декаполис на поиски и поиски водного органиста Талии. Кроме Елены Юстины, о моём прибытии знал только один человек: Анакрит.

И если Анакрит заранее написал набатеям, то, как верно то, что мед портит зубы, он не просил Брата оказать мне никаких дипломатических любезностей.

Х

Мне хотелось бы ударить Брата в солнечное сплетение и сбежать. Если, как я догадывался, его ненавидели и боялись в Петре, то толпа, возможно, пропустит меня. Но если его ненавидели и боялись даже больше, чем я подозревал, им, возможно, было бы выгодно отвести его гнев, остановив меня.

Мы, римляне, — цивилизованный народ. Я сжал кулаки и повернулся к нему лицом. «Сэр, я человек простого происхождения. Удивлён, что вы обо мне знаете».

Он не пытался объяснить. Мне было жизненно важно узнать его источник информации, и как можно скорее. Не было смысла блефовать. «Могу ли я предположить, что вы услышали обо мне от чиновника по имени Анакрит? И просил ли он вас поставить меня первым в списке жертвоприношений на Высоком месте Душары?»

«Душара требует жертвоприношения только от чистых!» — заметил Брат. У него был мягкий сарказм — самый опасный. Я оказался в щекотливой ситуации, и ему нравилось, что я это осознаю.

Я заметил, как он украдкой сделал знак окружающим немного отойти в сторону. Пространство тут же освободилось. Меня собирались допросить, соблюдая хоть какую-то конфиденциальность.

Не обращая внимания на беспокойство, я легкомысленно ответил ему: «У Петры, несомненно, есть другие, быстрые и простые способы утилизации?»

«О да. Тебя можно положить на поднос, где тебя будут подносить птицам и солнцу». Он говорил так, словно был бы рад отдать этот приказ. Именно этого я всегда и хотела: умереть, будучи измученной, как потроха, а потом обглоданной стаей стервятников.

«С нетерпением жду этой привилегии! А что вам обо мне рассказали?»

«Разумеется, вы шпион». Он, казалось, вежливо шутил. Почему-то мне не захотелось улыбнуться в ответ на эту шутку. Это была информация, на основании которой он непременно предпримет какие-то действия.

«А, обычная дипломатическая вежливость! Но вы в это верите?»

«Должен ли я это сделать?» — спросил он, все еще оказывая мне сомнительную любезность, притворяясь

Открытый и честный. Умный человек. Ни тщеславный, ни продажный: не против чего-то.

«Думаю, да», — ответил я, прибегнув к той же тактике. «У Рима новый император, и на этот раз весьма эффективный. Веспасиан проводит инвентаризацию, в том числе обследование всех территорий, граничащих с его владениями. Вы, должно быть, ждали гостей».

Мы оба взглянули на тело. Он заслуживал более личного внимания. Вместо этого какая-то безвкусная домашняя ссора предоставила ему возможность для неожиданного высокопарного обсуждения мировых событий.

Кем бы он ни был, он вплел себя в мою миссию. Его судьба была связана с моей.

«Что интересует Веспасиана в Петре?» — спросил Брат. Его глаза на бесстрастном лице казались хитрыми, обманчивыми щёлочками. Такой проницательный человек не мог не знать, что интересует Рим в богатой стране, контролирующей важные торговые пути за пределами наших границ.

Я могу спорить о политике так же яростно, как и любой другой человек, стоящий на Форуме, которому нужно было занять два часа до ужина, но мне не хотелось излагать точку зрения Империи в чужом городе. Особенно учитывая, что никто во Дворце не удосужился объяснить мне, какой должна быть внешняя политика Империи.

(И не тогда, когда Император, будучи педантичным в таких мелочах, рано или поздно должен был услышать мой ответ.) Я попытался уклониться: «Я не могу вам ответить, сэр».

Я всего лишь скромный сборщик информации.

«Не такой уж он и скромный, я думаю!» — по-гречески это звучало элегантно, но не было комплиментом. Он мог презрительно усмехнуться, ничуть не меняя выражения лица.

Брат скрестил руки, всё ещё глядя на труп, лежащий у наших ног. Вода из промокшего тела и одежды впиталась в тротуар. Каждая клеточка тела, должно быть, остыла; скоро налетят мухи в поисках мест для кладки яиц. «Каково твоё качество? Много ли у тебя имущества?»

«Мой дом беден», — ответил я. Тут я вспомнил, как Елена читала мне отрывок из историка, в котором говорилось, что набатеи особенно ценили приобретение имущества. Мне удалось придать своему замечанию вид вежливой скромности, добавив: «Хотя он и пировал с сыном императора».

Набатеи, как предполагалось, наслаждались хорошим пиром, и большинство культур

впечатлены людьми, которые свободно обедают со своими правителями.

Моя информация заставила Брата задуматься. Что ж, возможно. Мои отношения с Титом Цезарем имели свои загадочные стороны, но одна была совершенно очевидна: мы оба жаждали одной и той же девушки. Не будучи уверенным в отношении набатеев к женщинам, я промолчал на эту тему.

Я много думал об этом. Каждый раз, отправляясь в опасное место за границей, я задавался вопросом, не надеялся ли Тит, что я больше не вернусь. Возможно, Анакрит не просто замышлял избавиться от меня по своим собственным причинам; возможно, он послал меня сюда по настоянию Тита. Насколько я знал, в письме Главного шпиона Брату предполагалось, что Тит Цезарь, наследник империи, сочтет за личную милость, если я останусь в Петре надолго: например, навсегда.

«Мой визит не несёт никаких зловещих последствий», – заверил я министра Петры, стараясь не выглядеть подавленным. «Знания Рима о вашем знаменитом городе довольно скудны и устарели. Мы полагаемся на несколько очень старых писаний, которые, как говорят, основаны на свидетельствах очевидцев, главным из которых является рассказ Страбона. Этот Страбон почерпнул свои сведения от Афинодора, наставника императора Августа. Его ценность как очевидца может быть смягчена тем, что он был слеп. Наш проницательный новый император не доверяет подобным вещам».

«Значит, любопытство Веспасиана носит научный характер?» — спросил Брат.

«Он культурный человек». То есть, как известно, он однажды процитировал грубую строчку из пьесы Менандра о парне с огромным фаллосом, что по меркам предыдущих императоров делало Веспасиана высокообразованным остроумцем.

Но именно Веспасиан, старый ворчливый генерал, должен быть тем, кто беспокоит иностранных политиков. «Верно, — заметил Брат. — Но он ещё и стратег».

Я решил прекратить обманывать. «И прагматичный. У него есть чем заняться в пределах его собственных границ. Если он считает, что набатеи заинтересованы только в мирном решении своих дел, можете быть уверены, что он, как и его предшественники, решит проявить дружбу к Петре».