Мы опоздали. Я знал ещё до того, как начал, что мои усилия будут бесполезны. Тем не менее, я оказал ему любезность. Возможно, когда-нибудь мне самому придётся пройти реанимацию с помощью незнакомца.

В конце концов я перевернул его на спину и снова встал.

Ему было лет сорок. Слишком толстый и дряблый. Широкое, ягодно-коричневое лицо с тяжелым подбородком и грубой шеей. Лицо казалось пятнистым под загаром. Короткие руки; широкие кисти. Он сегодня не удосужился побриться. Гладкие, довольно длинные волосы сливались с жесткими черными бровями и вяло падали на каменный пол под ним. Он был одет в длинную, свободную коричневую тунику и более выгоревший на солнце плащ, мокро спутанный вокруг него. Туфли были завязаны на ступне, по одному ремешку на каждый палец. Оружия не было. Однако под одеждой на поясе у него было что-то объемное – дощечка для письма, на которой ничего не было написано.

Елена протянула мне ещё кое-что, найденное возле бачка – круглодонную флягу на плетёном кожаном шнуре. Её плетёный корпус, покрытый коричневыми пятнами от вина, заставил меня вытащить пробку: вино там было недавно, хотя лишь пара капель попала мне на ладонь. Возможно, в козьем бурдюке тоже было вино. Возможно, он был пьян, и это объясняло, почему он так пьян.

Его одежда была восточного образца, защищавшего его от палящего жара. Эти обрывки ткани стесняли бы его движения, если бы он пытался спастись от нападавших. Я не сомневался, что на него напали. Его лицо было изранено и порезано, вероятно, там, где его столкнули через край резервуара с водой. Потом кто-то, должно быть, прыгнул рядом, вероятно, чтобы не держать его голову под водой; следы на его шее больше напоминали удушение. Хелена показала мне, что помимо земли, которая была мокрой, когда я вылезал, рядом с резервуаром, на дальней стороне, было такое же влажное место.

Откуда убийца, должно быть, вылез насквозь промокший. Солнце уже скрыло его следы, но Хелена обнаружила, что они ведут обратно к церемониальной платформе.

Мы оставили тело и снова пересекли вершину перед алтарём. Тропа затерялась, уже выжженная солнцем и ветром. К северу мы обнаружили святилище лунного бога с двумя колоннами, увенчанными полумесяцами, по обе стороны ниши; за ними находилась широкая лестница, ведущая вниз. Но теперь мы услышали приближающиеся голоса – множество людей тихо распевали церемониальное песнопение. Это был явно важный церемониальный путь к Высокому Месту. Я сомневался, что убийца мог броситься вниз этим путём, иначе процессия, поднимающаяся по лестнице, была бы нарушена.

Мы с Еленой развернулись и спустились по тем же ступеням, по которым поднялись. Мы спустились до дома священника, или караульного поста.

Мы могли бы постучать и попросить о помощи. Зачем искать лёгкий путь? Всё ещё не желая встречаться с кем-то с острым предметом, кто мог бы счесть меня лёгкой добычей для алтаря, я убедил себя, что убийца тоже прокрался бы мимо, оставшись анонимным.

Теперь я заметила вторую тропинку. Должно быть, это он и выбрал; он точно не прошёл мимо нас, пока мы нежились. В конце концов, Елена была дочерью сенатора; ей полагалось знать, что такое скромность. Мы были начеку, опасаясь вуайеристов.

Я никогда не знаю, когда нужно оставить его в покое. «Спускайся», — приказал я Елене.

«Либо жди меня возле театра, либо увидимся в общежитии. Спускайся тем же путём, которым мы пришли».

Она не возражала. Вид лица покойника, должно быть, запечатлелся у неё в памяти. В любом случае, её отношение было зеркальным отражением моего. Я бы поступил так же в Риме; быть заезжей блохой на задворках цивилизации ничего не меняло.

Кто-то только что убил этого человека, и я намеревался преследовать того, кто это сделал.

Елена знала, что у меня нет выбора. Она бы пошла со мной, если бы могла передвигаться так же быстро.

Я нежно коснулся ее щеки и почувствовал, как ее пальцы коснулись моего запястья.

Затем, не раздумывая, я двинулся дальше по тропинке.

VIII

Эта тропа была гораздо менее крутой, чем та, по которой мы поднялись. Казалось, она ведёт в город, вниз гораздо дальше. Резкие повороты заставляли меня внимательно следить за ногами, глядя на потрясающие виды с воздуха, которые заставили бы меня дрожать, если бы у меня было время рассмотреть их как следует.

Я старался не шуметь, пока спешил. Хотя у меня не было оснований полагать, что убегающий знал, что погоня идёт по пятам, убийцы редко задерживаются, изучая вид.

Я проходил через очередное ущелье, прорезанное ручьями, похожее на то, что привело нас с Хеленой на вершину. Лестничные пролёты, надписи на скале, острые углы и короткие узкие коридоры привели меня вниз к высеченному в скале льву. Пять шагов в длину, приятно обветренный, он служил фонтаном; прямой канал доставлял свежую воду по трубе и вытекал из его пасти. Теперь я был уверен, что убийца прошёл этим путём, потому что выступ песчаника под головой льва был влажным, как будто там сидел человек в мокрой одежде, пытаясь напиться. Я поспешно плеснул себе на лоб водой, поблагодарил льва за информацию и помчался дальше.

Вода, которая протекала сквозь льва, теперь стекала вниз по склону по ручью высотой по пояс, вырубленному в скале, составляя мне компанию. Я споткнулся и спустился по крутому извилистому пролету ступеней, а затем оказался на уединенном участке вади. Увенчанная олеандрами и тюльпанами, ее мирная тишина чуть не заставила меня отказаться от своих поисков. Но я ненавижу убийство. Я зашагал дальше. Тропа привела меня к приятному храму: две отдельно стоящие колонны в пилястровом каркасе, со святилищем позади, темно вырытым в горе, как пещера. К портику вели широкие ступени, у их основания тянулся сухой сад. Там я увидел пожилого набатейского жреца и молодого человека, тоже жреца. У меня сложилось впечатление, что они только что вышли из святилища храма. Оба смотрели вниз по склону.

Мой приход заставил их обоих вместо этого вытаращить на меня глаза. Сначала на латыни, машинально, а затем на тщательном греческом я спросил старшего, не проходил ли кто-нибудь здесь в спешке. Он лишь молча смотрел на меня. Я никак не мог понять местный арабский. Затем молодой человек внезапно заговорил с ним, словно переводя. Я быстро объяснил, что кто-то умер на Высоком месте, очевидно, не случайно. Это тоже было передано, но без особого результата.

Нетерпеливо я пошёл дальше. Старший жрец заговорил. Младший вышел прямо из сада и побежал вниз по склону рядом со мной. Он ничего не сказал, но я принял его компанию. Оглянувшись, я увидел, что тот направился к месту жертвоприношения и разведал, что к чему.

У моего нового союзника была смуглая кожа пустынника и пронзительный взгляд. Он был одет в длинную белую тунику, развевавшуюся вокруг лодыжек, но он умудрялся довольно быстро передвигаться. Хотя он не разговаривал, я чувствовал, что у нас были общие мотивы.

Итак, чувствуя себя немного лучше, чем чужаки, мы поспешили вместе вниз по склону и в конце концов добрались до городской стены, далеко на западной окраине, где располагалось основное жилище.

Мы никого не встретили. Как только мы вошли через городские ворота, повсюду были люди, и мы никак не могли распознать того, кого искали. Его одежда, должно быть, уже высохла, как и моя почти высохла. Казалось, я больше ничего не мог сделать.

Но молодой человек, который шел со мной, все равно шагал вперед, и я почувствовал, что меня влечет за собой.

Мы вышли недалеко от общественных памятников. Пройдя через ряд внушительных домов, построенных из хорошо обработанных блоков песчаника, мы добрались до квартала ремесленников на главной улице. Гравийная улица, казалось, нуждалась в приличном мощении и колоннадах, но обладала собственным экзотическим величием.

Здесь, слева от нас, располагались большие крытые рынки, между которыми располагалась зона с неприметными прилавками и коновязями. Главный водный путь протекал вдоль этой улицы, примерно в трёх метрах ниже. Узкие лестницы спускались на этот нижний уровень, а через овраг перекинуты изящные мосты, ведущие к важным зданиям на другой стороне – королевскому дворцу и одному из монументальных храмов, возвышавшихся в этой части города. Они располагались на широких террасах, к которым вели впечатляющие лестничные пролёты.

Мы целенаправленно направлялись мимо них к большим воротам терминала. Я знал, что это сердце города. Впечатляющие храмы возвышались поодаль от улицы.

по обе стороны, хотя самый большой храм находился перед нами, в святилище. Мы достигли небольшой площади и пересекли её, затем прошли через высокие ворота с массивными створками, откидывающимися назад. Сразу за ними находились административные здания. Мой молодой священник остановился там и поговорил с кем-то в дверях, но затем продолжил путь, жестом приглашая меня следовать за ним.

Мы вошли на длинное открытое пространство, окружённое высокой стеной со стороны ручья – типичное восточное храмовое святилище. По периметру тянулись каменные скамьи. В дальнем конце, на возвышении, находился открытый алтарь. Он располагался перед главным храмом Петры, посвящённым Душаре, горному богу.

Это было колоссальное сооружение. Мы поднялись на огромную, облицованную мрамором платформу, к которой вели широкие мраморные ступени. Четыре простые, но массивные колонны образовывали портик, утопающий в приятной тени, под довольно статичным фризом из розеток и триглифов. Греки побывали в Петре, возможно, по приглашению.

Они оставили свой след в резном искусстве, однако это влияние было мимолетным, в отличие от того господства, которое они оказали на римское искусство.

Внутри мы вошли в просторный зал, где высокие окна освещали искусную лепнину и настенные фрески с архитектурными узорами. Нас заметил кто-то, очевидно, очень высокопоставленный жрец. Мой спутник двинулся вперёд своим упрямым шагом. У меня было около двух секунд, чтобы развернуться и бежать. Я ничего плохого не сделал, поэтому остался на месте. Пот ручьями стекал по моей спине. Разгорячённый и измученный, я с трудом мог сохранять привычный уверенный вид. Я чувствовал себя вдали от дома, в стране, где простое невиновение не могло быть защитой.

Наши новости передали. Внезапно поднялся шум, как это обычно бывает, когда неожиданно объявляют о неестественной смерти в общественном месте. Святотатство вызвало шок. Высокопоставленный чиновник вздрогнул, словно это было самое тревожное событие за последние полгода. Он что-то бормотал на местном диалекте, затем, казалось, принял решение: произнёс какое-то официальное заявление и сделал несколько резких жестов.

Мой молодой спутник повернулся и наконец сказал: «Ты должен это рассказать!»

«Конечно, — ответил я, как честный путешественник. — Кому я скажу?»

«Он придет». Для чувствительных ушей это прозвучало зловеще.

Я осознал своё затруднительное положение. Крайне влиятельная персона собиралась заинтересоваться моей историей. Я надеялся остаться незамеченным в Петре. Как римлянину, не имеющему статуса законного торговца, мне было бы неловко объяснять своё присутствие здесь. Что-то подсказывало мне, что привлекать к себе внимание – очень плохая идея. Но было уже слишком поздно.

* * *

Нам пришлось ждать.

В пустыне экстремальный климат и большие расстояния способствуют неторопливому образу жизни. Быстрое разрешение кризисов было бы дурным тоном. Люди любят смаковать новости.

Меня вывели обратно: храм Душары не был местом для любопытного иностранца. Я пожалел об этом, ведь мне хотелось оценить великолепный интерьер с поразительным орнаментом; исследовать пространство за высокой аркой, ведущей в полумрак внутреннего святилища, и подняться на интригующие балконы верхнего этажа. Но, мельком увидев высокого тёмного бога со сжатыми кулаками, взиравшего на свои горы, меня тут же выпроводили.

С самого начала я понял, что ждать неизвестного великого человека будет нелегко. Я гадал, где же Елена. Я отказался от идеи отправить ей сообщение. Наш адрес было бы сложно описать, а мне не на чем было писать. Жаль, что я не взял с собой блокнот с записями покойника; он ему теперь был ни к чему.

Молодого священника назначили моим официальным опекуном. Это не сделало его разговорчивым. Мы с ним сидели на одной из скамеек вокруг святилища, где к нему подходили разные знакомые, но меня старательно игнорировали. Меня всё больше беспокоило. У меня было острое ощущение, что я погружаюсь в ситуацию, о которой буду очень сожалеть. Я смирился с потерянным днём, который, к сожалению, закончится неприятностями. Кроме того, было ясно, что я пропущу обед – привычка, которую я презираю.

Чтобы преодолеть депрессию, я настоял на разговоре со священником. «Вы видели беглеца? Как он выглядел?» — твёрдо спросил я по-гречески.

Обратился я так прямо, что ему было трудно мне отказать. «Мужчина».

«Старый? Молодой? Моего возраста?»

«Я не видел».

«Вы не видели его лица? Или исчезла только спина? У него были все волосы? Вы видели их цвет?»

«Я не видел».

«Ты мне мало чем помог», — честно сказал я ему.

Раздражённый и расстроенный, я замолчал. Медленно и мучительно, как в пустыне, как раз когда я уже сдался, мой спутник объяснил: «Я был в храме. Я услышал шаги, кто-то бежал. Я вышел и мельком увидел вдалеке человека, который скрылся из виду».

«То есть вы ничего не заметили в нём? Он был худым или высоким? Легким или тяжёлым?»

Молодой священник задумался. «Я не могу сказать».

«Этого парня будет легко заметить!»

Через секунду священник улыбнулся, неожиданно поняв шутку. Он всё ещё не был расположен к общению, но уже начал вникать в суть игры.

Смягчившись, он бодро заявил: «Я не мог видеть его волос — он был в шляпе».

Шляпа была неожиданностью. Большинство здешних жителей кутались в мантии. «Какая шляпа?» Он с лёгким неодобрением указал на широкополую шляпу. Это была определённо редкость. С тех пор, как мы с Еленой высадились в Газе, мы видели и фригийские колпаки с широкими полями, и тугие тюбетейки, и фетровые кружки с плоским верхом, но шляпа с полями была западной роскошью.