Он был бдительным, контролировал ситуацию, возбуждённым, опасным. А я упустил очевидное.

Грумио дважды проехал по бочке. В промежутке он поехал к прудам и убил девушку.

* * *

Действовал ли он в одиночку? И убил ли он ещё и Гелиодора? Разобраться было сложно. В голове был полный бардак. Иногда лучше иметь двадцать подозреваемых, чем всего двоих. Я хотел посоветоваться с Еленой. К несчастью, я запер её в личной ложе командира.

* * *

Я подошёл к выходу на арену. Грумио там уже не было. Он и Хремес проскользнули на арену, готовые появиться сбоку. Они прятались в одной из ниш. Давос скрывался на сцене, готовый появиться в облике призрака. Остальные актёры ждали меня.

Рибес всё ещё наслаждался игрой на лире. К счастью, сирийцы любили менестрелей. Рибес считал себя никчёмным, и, поскольку никто не подал ему знака закончить увертюру, он лихорадочно импровизировал.

Транио стоял у ворот. Я небрежно подошёл к нему. «Ты будешь рад узнать, что я нашёл кольцо Грумио».

«Его кольцо?»

«Синий камень. Может быть, лазурит; может быть, просто содалит…» Он совершенно

понятия не имею, о чем я говорю.

«Как я и думал, он даже об этом соврал!» Я схватил Транио за локоть и рывком притянул его к себе.

«В чем дело, Фалько?»

«Транио, я пытаюсь понять, ты глупо предан или просто полный дурак!»

«Я не понимаю, что вы имеете в виду…»

«Пора перестать его защищать. Поверьте, он с радостью пытался вас впутать! Что бы вы ни думали, что ему должны, забудьте об этом сейчас!»

Другие слушали: Талия, Муза, многие из актёров. Взгляд Транио метнулся в сторону присутствующих.

«Пусть слушают», — сказал я. «Нам нужны свидетели. Признавайся. В чём заключался залог, который ты дал Гелиодору, а потом поскандалил?»

«Фалько, мне нужно продолжать…» — Транио был в панике.

«Ещё нет». Я схватил его костюм за ворот и резко дёрнул. Он не мог понять, действительно ли я злюсь или просто подыгрываю. «Я хочу знать правду!»

«Твоя игра, Фалько…»

«Наполни мою пьесу».

На мгновение мне показалось, что всё уходит от меня. Помощь пришла с неожиданной стороны: «Залогом был свиток». Заговорил Филократ.

Должно быть, он действительно обеспокоен тем, что его самого обвинят в преступлениях. «Это была коллекция ужасных старых шуток Грумио».

«Спасибо, Филократ! Хорошо, Транио, ты должен дать несколько быстрых ответов! Во-первых, ты действительно был с Афранией в ту ночь, когда погибла Иона?»

Он сдался. «Да».

«Почему вы попросили ее притвориться, что это не так?»

«Глупость».

«Ну, это честно! А вы были в сознании или в ступоре в Петре в тот день, когда был убит Гелиодор?»

«Паралитик».

«А как насчет Грумио?»

«Я думал, он такой же».

«Вы уверены, что это был он?»

Транио опустил глаза. «Нет», — признался он. «Я потерял сознание. Он мог сделать что угодно».

Я отпустил его. «Транио, Транио, что ты задумал? Если ты не убийца, зачем защищать того, кто им был?»

Он беспомощно пожал плечами. «Это была моя вина. Я потерял его свиток».

Я никогда не смогу этого до конца понять. Но я был писателем, а не артистом. Комик хорош ровно настолько, насколько хорош его сценарий. Писателю никогда не приходится слишком долго горевать об утраченном материале. К несчастью для читающей и зрительской публики, писатели легко могут выдать ещё больше.

Я отчаялся из-за Транио. На арене Рибес пытался заполнить неожиданную паузу быстрыми ударами медиатора, но публика уже устала от этого. Я видел, что он начинает отчаиваться, недоумевая, почему Транио не выходит. Я быстро принял решение: «Нам придётся обсудить это позже».

Выходи на сцену. Не предупреждай Грумио, иначе тебя тоже арестуют.

Освободившись от моей яростной хватки, Транио натянул жиденький двухцветный парик и вошёл в ворота. Свободные участники труппы, включая Талию, Музу и меня, столпились вокруг, чтобы понаблюдать.

* * *

Глядя на уровень земли, эллиптическое пространство казалось огромным. Муза и Талия с любопытством смотрели на меня, пока я раздумывал, что делать. На сцене Транио начал изображать неутомимого повара. Казалось, он уверенно придерживался своего плана. Вскоре он уже ругал менее искушенного Грумио, изображая фермерского парня, принесшего мясо для пира. Хремес бросился отдавать распоряжения, отпустил несколько шуток о ненасытных женщинах, жаждущих секса день и ночь, и снова убежал.

С одной стороны, Филократ в роли моего героя, Мошиона, вставлял юношескую желчь, сидя на корзине для костюмов, покрытой одеялом, изображающим кушетку. Призрак Давоса прятался в переносной печи. Время от времени он высовывался, чтобы обратиться к Мошиону – единственному человеку, который мог его «видеть». Затем призрак забеспокоился, потому что Транио собирался разжечь огонь в печи: изощрённая штука. Понятно, почему я этим гордился. Впрочем, пьеса меня сейчас не волновала. Я собирался встретиться с убийцей; во рту у меня была желчь.

Поджог – ничто по сравнению с тем, что я намеревался сделать с Транио, чтобы помешать моим расследованиям. Что касается Грумио, я с удовольствием отметил, что в провинциях казни преступников обычно проводятся на местных аренах. Я взглянул на командира гарнизона. Интересно, имеет ли он право выносить смертные приговоры? Скорее всего, нет. А вот наместник, Ульпий Траян, имел право.

* * *

Давос издал пронзительный вопль, который большинство персонажей на сцене проигнорировали.

Схватившись за сиденье своего призрачного одеяния, он выбежал через ворота, словно спешившись.

Зрителям очень понравилось видеть страдающего персонажа. Атмосфера была просто великолепная.

«Фалько, что происходит?» — воскликнул Давос. Пока его раздавливало в духовке, у него было больше причин, чем у большинства, заметить долгую паузу перед началом.

«Кризис!» — коротко сказал я. Давос выглядел поражённым, но, очевидно, понял, какой это кризис.

На сцене из дальних ворот появились Фригия и Биррия.

Они прогоняли двух «рабов», чтобы тайком поболтать на кухне о молодом Мошионе. Транио и Грумио, согласно моим сценическим указаниям, разбежались в разные стороны; по счастливому стечению обстоятельств, они оказались в боковых нишах, не имея возможности посовещаться.

Мошион прятался за духовкой, чтобы подслушать, как его обсуждают мать и девушка. Сцена должна была быть очень смешной. Пока женщины обменивались шутками, я медленно дышал, чтобы успокоиться.

Однако вскоре клоуны снова появились на сцене. Внезапно я забеспокоился, что недооценил Транио. Я совершил ошибку.

Я пробормотал Мусе: «Это не сработает…»

Мне пришлось выбирать: остановить спектакль на середине сцены или подождать.

У нас была большая группа буйных солдат, которые заплатили за зрелище. Если бы они остались разочарованы, можно было ожидать бунта.

Мои опасения были вполне обоснованы. «Ты подхватишь!» — предупредил Умный Повар Деревенского Клоуна, пока они шутили на сцене. Этого не было в сценарии. «На твоём месте я бы удрал, пока можешь!»

Давос, более сообразительный, чем большинство людей, понял суть и пробормотал:

'Дерьмо!'

* * *

Транио ушёл обратно в боковую нишу, но Грумио пошёл нам навстречу. Возможно, он подумал, что Транио просто импровизировал. В любом случае, он всё ещё был в образе.

Муса взглянул на меня. Я решил ничего не делать. В пьесе Филократа обнаружила мать, прячущаяся в лесу, он поссорился с девушкой и был сослан в деревню по обычным запутанным сюжетным причинам. Моя драма развивалась стремительно.

Филократ покинул сцену и появился среди нас, выглядя обеспокоенным. Я едва заметно кивнул ему; спектакль продолжался. Я заметил, как Талия схватила Давоса за руку. Я видел, как она шепчет ему на ухо: «В следующий раз, когда будешь на сцене, врежь этому Транио!»

Муса подошёл и передал Грумио поводья мула Филократа, готовый к следующей сцене. И Филократ, и Грумио набросили дорожные плащи; смена костюмов была очень быстрой. Филократ, пока молодой хозяин, сел на своего мула. Грумио, например, почти не обращал внимания на нас, стоявших вокруг.

Как только они вернулись на сцену для короткой сцены путешествия на ферму, Муса снова подошёл к Грумио. Грумио, ведя мула, вот-вот должен был появиться в поле зрения зрителей. Совершенно неожиданно Муса нахлобучил ему на голову шляпу. Это была широкая греческая шляпа с завязкой под подбородком. Я видел, как Грумио побледнел.

Шляпа была уже само по себе неприятна. Но мой верный сообщник придумал ещё один трюк: «Не забудь свистнуть!» — бодро скомандовал Муса. Это прозвучало как сценическая ремарка, но некоторые из нас знали обратное.

Прежде чем я успел его остановить, он хлопнул мула по крупу, так что тот выкатился на арену, увлекая за собой Грумио.

«Муса! Ты идиот. Теперь он знает, что мы знаем!»

«Справедливость должна восторжествовать», — спокойно сказал Муса. «Я хочу, чтобы он знал».

«Справедливость не восторжествует, — возразил я, — если Грумио сбежит!»

На дальней стороне арены широко распахнулись другие ворота. За ними открывался бескрайний вид на пустыню.

LXXI

Я заметил, как Грумио оглянулся на нас. К его несчастью, крепкий Филократ разглагольствовал на муле, так что преждевременно закончить сцену было невозможно. Мосхион произнёс длинную речь о женщинах, которую Филократ с удовольствием произнес. Неудивительно. Персонаж был невежественным мерзавцем; речь же была написана о нём самом.

Развернувшись, я схватил Давоса за руку. «Мне нужна твоя помощь. Сначала, Муса! Доберись до конца амфитеатра и, если ещё не поздно, захлопни эти ворота!»

«Я так и сделаю», — тихо сказала Талия. «Он и так уже натворил дел!» Она была готова к действию. Она побежала к верблюду, оставленному снаружи одним из зрителей, и через несколько секунд уже умчалась прочь, поднимая клубы пыли.

«Ладно, Давос. Поднимись на арену и спустись по ступеням к трибуналу. Шепни командиру, что у нас как минимум один убийца, а возможно, и сообщник». Я не забыл про Транио, который сейчас прятался в боковой нише. Я понятия не имел, что он задумал. «Элена там».

Она тебя поддержит. Скажи этому человеку, что нам нужно будет произвести несколько арестов.

Давос понял. «Кому-то придётся увести этого ублюдка со сцены…»

Не раздумывая, он бросил свою сценическую маску в прохожего, сорвал с себя белый костюм призрака и накинул его мне на голову. Оставшись в одной набедренной повязке, он побежал к командиру. Мне отдали маску.

Я оказался окутан длинными складками ткани, которые странно развевались на моих руках – и во тьме. Призрак был единственным персонажем, которого мы играли в маске. Мы редко их использовали. Я понял почему, как только эта маска надвинулась мне на лицо. Внезапно отрезанный от половины мира, я пытался научиться смотреть сквозь эти пустые глаза, едва дыша.

Кто-то надоедливый схватил меня за локоть.

«Значит, он виновен?» — спросил Конгрио. «Этот Грумио?»

«Уйди с дороги, Конгрио. Мне нужно поговорить с клоуном».

«О, я так и сделаю!» — воскликнул он. Уверенность в его голосе отдавала знакомым отголоском энергичного стиля Елены. Он был её учеником, которого она явно сбила с пути истинного.

«Мы с Еленой придумали план!»

У меня не было времени его остановить. Я всё ещё пытался освоить свой костюм.

Приняв любопытный спринт (видимо, это было его представлением о великолепной актёрской игре), Конгрио выбежал на арену раньше меня. Даже тогда я всё ещё ожидал услышать единственную строчку, которую я для него написал: «Мадам! Молодая леди только что родила близнецов!»

Только он не произнес эту строчку.

Он играл не ту роль, которую я ему написал, а традиционного бегущего раба: «Боги всевышние, вот вам огурчик…» Он бежал так быстро, что догнал путников на их муле. «Я измотан. Мосхион выгнали из дома, его мать в слезах, жаркое горит, а жених в ярости, а теперь ещё и эта девушка… погодите, я расскажу вам всё о девушке, когда доберусь до неё».

«Вот и пара путешественников! Я остановлюсь поболтать с ними».

И тут, когда мое сердце сжалось сильнее, чем я когда-либо мог себе представить, Конгрио начал рассказывать анекдот.

LXXII

Конгрио забрался на макет скалы, чтобы лучше видеть. «Эй, там внизу! Ты хмурый какой-то. Хочешь поднять настроение? Держу пари, вот о чём ты ещё не слышал». Филократ, всё ещё сидящий на муле, выглядел разъярённым. Он любил знать, как действовать по сценарию, и, к тому же, ненавидел приспешников. Конгрио был неудержим.

«Римский турист приезжает в деревню и видит фермера с красивой сестрой».

Я заметил, как Грумио, собиравшийся натянуть поводья мула, резко остановился, словно поняв шутку. Конгрио же наслаждался своей новой способностью удерживать аудиторию.

«Эй, мужик! Сколько стоит ночь с твоей сестрой?»

«Пятьдесят драхм».

«Это просто смешно! Знаешь что: позволь мне провести ночь с девушкой, и я покажу тебе кое-что, что тебя поразит. Держу пари, я заставлю твоих животных говорить… Если нет, я заплачу тебе пятьдесят драхм».

«Ну, фермер думает: «Этот человек сумасшедший. Я его обману и соглашусь».

«Он не знает, что римлянин обучался искусству чревовещания».

Римлянин считает, что здесь он сможет хоть немного развлечься. «Дай мне поговорить с твоей лошадью, крестьянин. Здравствуй, лошадь. Скажи мне, как твой хозяин с тобой обращается?»

«Довольно неплохо», — отвечает конь, — «хотя руки у него довольно холодные, когда он гладит меня по бокам...»

Пока Конгрио говорил, я мог разглядеть сквозь маску, что Филократ выглядел ошеломленным, в то время как Грумио кипел от ярости.

«Это замечательно», — соглашается фермер, хотя он и не совсем убежден.

«Я мог бы поклясться, что действительно слышал голос своей лошади. Покажите мне ещё раз».

Римлянин тихонько усмехнулся про себя. «Тогда давай попробуем твою славную овечку.