О боже. Мне, пожалуй, пора снова забрать Елену домой.

Командир прочистил горло. «Так что? У вас трудности?»

«Нет», — сказал я. «Но спасибо, что спросили. Спросите меня ещё раз, когда мы сыграем для вашей толпы!»

Он пригласил Хелену занять место в трибунале, что было весьма любезно. Я согласилась, потому что он казался слишком прямолинейным, чтобы начать её трогать, и я решила, что это единственное место, где порядочная женщина будет в безопасности в ту ночь.

Елена была в ярости из-за того, что ее выгнали с дороги.

* * *

Дом был полон. Мы собрали около тысячи солдат, группу пальмирских лучников, служивших в Иудее с Веспасианом и знакомых с римскими зрелищами, а также несколько горожан. Среди них были Халид и его отец, ещё один невысокий, коренастый дамаскинец. Лицами они были мало похожи друг на друга, если не считать лёгкого сходства в линии роста волос. Я пошутил Талии: «Халид, должно быть, пошёл в мать – бедняжка!» Затем появилась его мать (возможно, они оставили её, чтобы поставить колесницу), и, к сожалению, я оказался прав: не образец женской красоты. Мы усадили их в первый ряд и надеялись, что солдаты сзади не станут бросать в них слишком сильно.

Софрона пришла раньше, и я заставил ее сопровождать Елену в качестве

Сопровождающая. (Мы держали девушку вне поля зрения Талии на случай, если Софрона догадается о её замысле и попытается снова сбежать.) Конечно же, семья Хабиб вскоре заметила Софрону в церемониальной ложе рядом с командиром гарнизона и Еленой, которая была при всех регалиях дочери сенатора, в великолепном новом пальмирском шёлке, с бронзовыми браслетами до локтя. Моя госпожа была преданной душой. Поскольку это была премьера моей пьесы, она даже вынесла тиару, чтобы прикрепить необходимую фату.

Семья была впечатлена. Это не могло не помочь. Я ещё не знал, как именно разрешу их проблемы, но после трёх месяцев погружения в унылые драмы меня переполняли абсурдные идеи.

Амфитеатр был мал по театральным меркам и плохо подходил для создания драматических эффектов. Он был построен для гладиаторских боёв и шоу с дикими зверями. На противоположных концах эллипса располагались двое ворот из тяжёлых деревянных балок. Арена имела две арочные ниши по длинным сторонам. В одной из них наши рабочие сцены украсили гирляндами статую Немезиды; музыканты прятались под её юбками. Другая ниша должна была служить убежищем для актёров, покидающих арену. Вокруг арены тянулся деревянный защитный барьер высотой в несколько ярдов. Над ним находился крутой склон с ярусами деревянных скамей. С одной стороны располагался трибунал командующего, представлявший собой лишь постамент с парой тронов.

Атмосфера была бурной. Слишком бурной. Солдаты были беспокойны. В любой момент они могли начать поджигать свои места.

Пришло время рассеять те беспорядки, которые мы не могли остановить, ещё больше разжигая публику музыкой и танцующими девушками. В зале суда командир вежливо уронил белый шарф.

* * *

Талия появилась рядом со мной, когда я стоял в воротах и слушал, как оркестр начинает играть свою первую композицию.

Афрания и Планцина толпились, кутаясь в епитрахили. На них были головные уборы и пальмирские вуали, но под епитрахилью виднелись лишь колокольчики и блёстки.

Талия взяла нервничающую Планцину под своё покровительственное крыло. Я поговорила с Афранией.

«Это та самая ночь, Фалько!» В амфитеатре наши девочки были

Мельком увидел. Ботинки начали ритмично барабанить. «Джуно! Что за сборище дерьма».

«Дайте им все самое лучшее, и они будут как котята».

«О, я думаю, они все-таки животные».

Планцина побежала дальше, выделывая с кастаньетами такие штуки, в возможность которых было трудно поверить. «Неплохо!» — прокомментировала Талия.

Вскоре Планчина сорвала шквал аплодисментов своим танцем на свирели. Она извивалась как угорелая. Афрания сбросила палантин, схватила музыкальный инструмент, а затем, пока я ещё моргал, она выскочила, практически голая, чтобы присоединиться к танцу.

'Ух ты!'

«Она натворит себе бед с этой берцовой костью», — прорычала Талия, не впечатленная.

* * *

Вскоре после этого рабочие сцены начали собираться у ворот с реквизитом, который нам предстояло использовать для спектакля «Говорящий Призрак». Вскоре из гримёрной напряжённой группой вышли актёры. Рядом со мной появился Муса.

«Твой великий вечер, Фалько!»

Мне надоели люди, которые так говорят. «Это всего лишь пьеса».

«У меня тоже есть работа», — довольно сухо сказал он, присматривая за ребёнком, которого Транио должен был приготовить. Тот отчаянно барахтался у него на руках, пытаясь убежать.

Муса также отвечал за мула Филократа, на котором он должен был ехать в сцене путешествия. «И сегодня вечером, — сказал он с почти сверхъестественным удовлетворением, — мы опознаем нашего убийцу».

«Мы можем попробовать». Его спокойствие меня обеспокоило. «Домашний скот кажется тебе недостатком. Где же большая змея?»

«В своей корзине», — ответил Муса с едва заметной улыбкой.

Музыка закончилась. Оркестр вышел выпить, а девушки помчались в перевязочную. Солдаты вышли в антракт, чтобы пописать, хотя мы не планировали давать им антракт. Я был солдатом, и меня это не удивило.

Актёры всё это уже видели. Они вздохнули и отошли от входа, пока толпа не пронеслась мимо.

Я уже представлял себе, как Транио подходит к своей первой сцене в роли занятого повара. Он выглядел озабоченным предстоящим выступлением, и я подумал, что, возможно,

Я мог бы встряхнуть его, если бы неожиданно задал нужный вопрос. Я выбирал момент, чтобы задеть его, когда Конгрио дёрнул меня за рукав. «Фалько!»

Фалько! Эта моя речь… «Речь» Конгрио состояла из одной строки; он должен был войти в образе домашнего раба и объявить, что Добродетельная Дева только что родила. (В пьесах добродетельные девы не такие уж добродетельные. Не вините меня; это традиция извращённого жанра. Среднестатистический театральный юноша считает изнасилование первым шагом к браку, и по какой-то причине среднестатистическая комическая героиня сразу же соглашается.) Конгрио всё ещё жаловался. «Это скучно. Елена Юстина сказала, что я могу это заполнить…»

«Делай, что хочешь, Конгрио».

Я пытался от него отодвинуться. Транио стоял поодаль, натягивая парик. Как только я освободился от Конгрио и его тревожных бормотаний, толпа тяжёлых солдат из гарнизона преградила мне путь.

Они оценивали меня. Они презирали актёров, но меня считали более перспективной приманкой. Видимо, я выглядел достаточно крутым, чтобы получить по голове.

У меня не было времени отвлекать их добродушными шутками. Я проскочил сквозь толпу хулиганов, которые свернули в длинный крюк, а потом, сворачивая обратно к Транио, наткнулся на коротышку, который клялся, что знает меня: какой-то псих, которому захотелось обсудить козу.

LXIX

«Привет, это немного удачи!»

Меня остановил щуплый человечек с отрубленной по локоть рукой и беззубой улыбкой, полной надежды. Оказаться в ловушке было необычно; обычно я слишком умён для уличных жуликов. Я подумал, что он пытается мне что-то продать – и оказался прав. Он хотел, чтобы я трахнул его козу.

Моя пьеса начиналась. Я слышал, как Рибес играет на лире нежную вступительную мелодию.

Прежде чем я успел оттолкнуть человека, который меня остановил, что-то заставило меня снова задуматься. Гагара показалась мне знакомой.

Его спутник, похоже, тоже меня знал, потому что ткнул меня в почки так же фамильярно, как племянника. Это был коричнево-бело-пятнистый козёл, ростом примерно по пояс, с грустным выражением лица. Оба его уха нервно дергались. Шея была странно изогнута.

Я знал об этой козе. Хозяин безнадёжно утверждал, что она родилась головой назад.

«Извините», — попытался я убежать.

«Мы встречались в Герасе! Я пытался тебя найти!» — пропищал хозяин.

«Послушай, друг, мне пора идти...»

Он выглядел удручённым. Они выглядели мрачно. «Я думал, тебе интересно», — возразил мужчина. У козы хватило ума понять, что я просто хочу сбежать.

'Извини?'

«В покупке козла!» Боже милостивый.

«Что заставило вас так подумать?»

«Гераса!» — упрямо повторил он. Смутное воспоминание о том, как в безумный момент он смотрел на своего зверя за медяк или два, всплыло в памяти. Ещё более ужасное воспоминание

– глупо обсуждать зверя с его хозяином – быстро последовал ответ. «Я всё ещё хочу его продать. Я думал, мы сторговались… Я искал тебя,

ночь, на самом деле.

Пришло время быть откровенным. «Ты неправильно понял, друг. Я просто спросил тебя о нём, потому что он напомнил мне козу, которая когда-то была у меня самого».

Он мне не поверил. Это прозвучало слабо только потому, что было правдой.

Однажды, по весьма сложным причинам, я спас сбежавшую няню из храма на берегу моря. Оправданием служит то, что жилось мне несладко (я работал на Веспасиана, который вечно не позволял мне платить за таверну), и в тот момент любой компаньон казался лучше, чем ничего.

Я всегда был сентиментальным. Теперь я иногда позволял себе заводить разговоры с владельцами необычных коз, просто чтобы похвастаться своим прежним опытом. Так вот, я поговорил с одним человеком в Герасе. Я вспомнил, как он говорил мне, что хочет продать свою козью ферму и посадить фасоль. Мы обсудили, какую цену он запросит за свой необычный экспонат, но я никогда не собирался снова вступать в гильдию владельцев коз.

«Послушай, мне жаль, но мне нравятся питомцы, которые смотрят тебе в глаза».

«Смотря где ты стоишь», — логично продолжал угрожать он. Он попытался загнать меня за левое плечо своего полицейского. «Видишь?»

«У меня теперь есть девушка. Она забирает всю мою энергию...»

«Он привлекает толпы!»

«Держу пари, что так и есть». Ложь. В качестве прикрытия козёл был совершенно бесполезен. Он ещё и пощипывал край моей туники, несмотря на свою инвалидность. На самом деле, кривая шея, казалось, позволяла ему лучше вписаться в чужую одежду. Последнее, что мне было нужно, — это серия судебных исков о порче юбок и тог.

«А как же твой назывался?» — спросил хозяин. Он был явно зол.

«Что? Ох, чёрт возьми. У неё даже имени не было. Излишняя фамильярность приводит лишь к душевной боли с обеих сторон».

«Верно…» Хозяин коз видел, что я понимаю его проблемы.

«Это Александр, потому что он великолепен». Неправда. Он был просто ужасен.

«Не продавай его!» — настаивал я, внезапно потеряв терпение от мысли о расставании. Мне казалось, что эта пара бездельников зависит друг от друга больше, чем они сами осознавали. «Ты должен знать, что у него хороший дом. Если собираешься уйти на пенсию и больше не мотаться, забери его с собой».

«Он съест бобы». Верно. Он съест всё. Козы действительно вырывают растения и кустарники с корнем. Ничто из того, к чему они приближаются, не прорастает.

снова. «Ты показался мне хорошим парнем, Фалько…»

«Не стоит на это рассчитывать».

«У него свои странности, но он платит за любовь… Впрочем, может, ты и права. Он принадлежит мне». Мне отпустили. «Рада, что снова тебя увидела; это прояснило мой разум». Я почти с сожалением потянула Александра за уши. Он, очевидно, ценитель высокого качества, попытался съесть мой ремень.

Я уже уходил от них, когда длиннолицый владелец коз внезапно спросил: «В ту ночь в Герасе твой друг сумел добраться до бассейнов?»

LXX

«Какой друг?» Если бы мы говорили о Герасе, мне не нужно было бы спрашивать, какие именно бассейны.

Я старался говорить легко, но всё время чувство угнетённости росло. Ненавижу убийства. Ненавижу убийц. Ненавижу необходимость назвать хотя бы одного из них. Совсем скоро это станет неизбежным.

«Он был с тобой. Когда я пришёл предложить тебе козу, я спросил его, где ты. Он ответил, что ты пошёл в город, а взамен спросил, как пройти к водоёмам Маюмы».

«Как он выглядел?»

«Черт возьми, если я знаю. У него не было времени остановиться; он мчался на верблюде».

«Молодой? Старый? Высокий? Низкий? Видите ли вы его здесь сейчас?»

Мужчина выглядел испуганным. Не привыкший описывать людей, он никак не мог подобрать слов. Давить на него было бесполезно. Даже когда один возможный убийца – Транио – стоял в десяти футах от нас и ждал выхода на сцену. Свидетель был ненадёжным. Слишком много времени прошло. Теперь, если бы я предложил какие-то варианты, он бы сразу согласился, чтобы выйти из своего затруднительного положения. У этого чудака был ответ на всё, но мне пришлось бы его отпустить.

Я промолчал. Терпение было моей единственной надеждой. Александр хитро поедал рукав моей туники; заметив это, хозяин ударил его между ушей. Удар по голове козла напомнил ему о чём-то: «Он носил шляпу!» Я уже слышал это раньше.

Пока я переводил дыхание, владелец козы охотно описал экземпляр из Герасы. «Это была одна из тех вязаных вещей, с откинутым верхом».

Это было совсем не похоже на широкополую греческую шляпу с круглой тульей, которую Мусе прислал из Петры Шуллей. Но я знал, где видел её.

«Фригийский колпак? Как у бога солнца Митры?»

«Верно. Один из тех, длинный и гибких».

Коллекционная шапочка Грумио.

Итак, убийцей Ионе был Грумио. Я сам обеспечил ему алиби, основываясь на ненадёжном предположении, что видел его несколько раз в одном и том же месте. Мне и в голову не приходило, что в это время он мог ускакать куда-то ещё.

Оглядываясь назад, я понимаю, насколько нелепой была моя самоуверенность. Конечно же, он сделал перерыв в своём выступлении. Он бы ни за что не смог выдержать такое блестящее выступление всю ночь. Если бы он простоял на этой бочке весь вечер, к тому времени, как мы с Музой вернулись из храма Диониса, он бы охрип и был совершенно измотан. Он был совсем не в таком состоянии, когда вытащил меня за оскорбления и чуть не стоивший мне жизни «несчастный случай» с моим же ножом.