«Звучит хорошо», — согласился я.

«Лучше бы так и было», — прорычала Талия, с наслаждением откручивая крышку, словно это был мощный афродизиак. «Сначала я обмажу им твою даму, а потом скажу, сколько ты мне должен».

Я заявил, что если митридат поможет Елене, Талия сможет нанести его слоем толщиной в дюйм с помощью кельмы.

«Послушайте!» — доверительно обратилась Талия к своей пациентке. «Какой он нелепый! И разве вам не нравится его ложь!»

Елена, которая всегда считала, что у нее поднимается настроение при любой возможности посмеяться надо мной, уже громко хихикала.

* * *

Когда мы ехали в сторону Пальмиры, Талия ехала рядом со мной, словно эффектная всадница, время от времени уносясь галопом, чтобы размять верблюда. Джейсон предпочитал более размеренную поездку в корзине в задней части моей повозки. Сирийская жара оказалась для него почти невыносимой. Он лежал практически неподвижно, и всякий раз, когда у нас была хоть капля воды, его приходилось купать.

«Мой питон — не единственная рептилия в вашей группе», — украдкой пробормотала Талия. «Вижу, у вас есть этот всезнайка-комик Транио!»

«Вы его знаете?»

«Я с ним встречался. Мир развлечений тесен, когда занимаешься этим так долго, как я, да ещё и в забавных местах. Транио раньше выступал в Ватиканском цирке. Довольно остроумен, но слишком много о себе возомнил».

«Он хорошо перетягивает канат. Знаете его партнёра?»

«Тот, у которого волосы как форма для пирога и хитрые глаза?»

«Грумио».

«Никогда его раньше не видел. Но это относится не ко всем здесь».

«А кого еще ты знаешь?»

«Не скажу», — усмехнулась Талия. «Прошло уже несколько лет. Подождём, узнают ли меня».

Меня осенила интригующая возможность.

* * *

Захватывающие намёки Талии всё ещё увлекали нас с Хеленой, когда наша долгая поездка подошла к концу. Мы ехали ночью, но уже рассвело.

Звёзды давно зашли, а солнце стало светить всё сильнее, и наша группа устала и жаждала прервать путешествие. Дорога становилась всё более извилистой, поднимаясь всё выше по холмистой местности. Караванная тропа наконец вышла на ровную равнину. Теперь мы, должно быть, находились на полпути между плодородным побережьем далёкого Средиземноморья и ещё более отдалёнными речными просторами Евфрата.

К северу и позади нас тянулись невысокие горные хребты, изрезанные длинными сухими вади. Впереди, исчезая в бесконечности, простиралась плоская рыжевато-коричневая пустыня, покрытая каменистыми осыпями. Слева от нас, в каменистой долине, стояли квадратные башни, которые, как мы позже узнали, были многочисленными гробницами богатых семей. Они несли свой одинокий дозор у древней тропы, просматриваемой с укрывающих нас холмов.

На голых склонах пастух на осле пас стадо чёрных овец. Ближе мы заметили мерцание зелёного. Мы почувствовали ожидание среди наших проводников-кочевников. Я позвал Елену. По мере нашего приближения эффект был волшебным. Дымка быстро сгущалась. Влага, поднимавшаяся с соляных озер и озёр, быстро растворялась в полях, окружавших обширные участки финиковых пальм, оливковых и гранатовых деревьев.

В самом сердце огромного оазиса, рядом с энергичным источником с якобы целебной водой (как танец Талии, не для слабонервных), стоял

знаменитая старая кочевая деревня Тадмор, когда-то просто лагерь в глуши, а теперь быстрорастущий романизированный город Пальмира.

LXII

Если я скажу, что в Пальмире сотрудники налоговой службы имеют социальный приоритет над членами местного собрания, вы увидите их озабоченность.

Гостеприимный город, который фактически встречал своих гостей пошлинами на товары, ввозимые на его территорию, продолжил радушное приветствие, освободив их от внушительных сборов за воду для караванов, и завершил процесс, потребовав небольшую сумму в казну за каждого верблюда, осла, повозку, контейнер или раба, которых они хотели вывезти из города, когда уезжали.

Учитывая налог на соль и налог на проституцию, оставаться там было тоже очевидно: основные продукты жизни были уничтожены.

Император Веспасиан, внук сборщика налогов, управлял Пальмирой лёгкой рукой. Веспасиан любил выжимать из казны все соки, но его казначеи понимали, что им нечему научить расторопных пальмирцев. Нигде, где я когда-либо бывал, не было такого стремления лишить всех карманных денег или такого мастерства в этом деле.

Тем не менее, сюда прибывали торговцы издалека с караванами, размерами равными армиям. Пальмира находилась между Парфией на востоке и Римом на западе, образуя полунезависимую буферную зону, существовавшую для торговли. Если не считать пошлин, атмосфера здесь была приятной.

Исторически греческий, а ныне находящийся под управлением Рима, он был населён арамейскими и арабскими племенами, которые ещё совсем недавно были кочевниками, но всё же помнил периоды парфянского правления и во многом ориентировался на Восток. Результатом стала смешанная культура, непохожая ни на одну другую. Надписи на их улицах были высечены на греческом языке и имели свой собственный, необычный шрифт.

Здесь было несколько массивных известняковых зданий, построенных греческими мастерами по сирийским планам на римские деньги. Вокруг этих памятников раскинулись довольно обширные кварталы из глинобитных домов с глухими стенами, сквозь которые петляли узкие грунтовые улочки. Оазис всё ещё напоминал огромную туземную деревню, но с признаками того, что внезапная грандиозность могла вспыхнуть повсюду.

место.

Во-первых, люди были беззастенчиво богаты и любили хвастаться. Ничто не подготовило нас к яркости льна и шёлка, которыми был украшен каждый пальмирец любого положения. Богатые переплетения их тканей не походили ни на что, производимое дальше на западе. Они любили полоски, но никогда не использовали однотонные цветные полосы. Их ткани представляли собой поразительное пиршество замысловатых парчовых узоров, украшенных цветами или другими изящными символами. А нити, используемые для этих замысловатых переплетений, были окрашены в впечатляющие вариации пурпурного, синего, зелёного и красного. Цвета были глубокими и тёплыми. Уличные оттенки резко контрастировали с любой публичной сценой Рима, которая представляла собой монохромную картину едва модулированных оттенков белого, прерываемую лишь яркими пурпурными полосами, обозначающими высокий статус.

Мужчины здесь выглядели бы женоподобно в Риме. К этому пришлось привыкать. Все они носили туники, отягощенные роскошно вышитой тесьмой; ниже были набедренные повязки в персидском стиле, также богато подшитые. Большинство мужчин носили шляпы с прямыми боками и плоским верхом. Женская одежда состояла из традиционных длинных платьев, поверх которых накидывались плащи, скрепленные на левом плече тяжелой брошью. Вуали обычно носили все женщины, кроме рабынь и проституток. Вуаль, якобы защищающая собственность строгого отца или мужа, ниспадала с тиары или тюрбана и затем свободно обрамляла лицо, позволяя владелице привлекательно манипулировать ее складками одной изящной рукой. За мнимой скромностью можно было усмотреть темные локоны, пухлые подбородки, огромные глаза и волевые рты. Женщины были широкоплечими, и все носили столько ожерелий, браслетов, колец и украшений для волос, сколько могли надеть; ни одна девица с цепочками на шее меньше шести не считалась достойной разговора. Однако разговорить их могло быть непросто из-за нависающего над ними ревнивого мужского пола и того факта, что все они ходили с назойливыми сопровождающими.

Филократу очень быстро удалось познакомиться с существом в пышных складках лазурного шелка, смятого восемью или девятью золотыми ожерельями, с которых свисали подвески, украшенные жемчугом и полированным стеклом. Её руки были словно бронированы металлическими браслетами. Мы наблюдали, как она завораживающе поглядывала на него из-под вуали, открывая лишь один прекрасный глаз. Возможно, она подмигивала. Вскоре после этого мы…

наблюдая, как ее родственники преследуют его по улице.

* * *

Там должен был быть театр, и пока Хремес пытался его найти и выяснить, могут ли там появиться такие грубые римские бродяги, как мы, я отправился на поиски пропавшей девушки, Софроны. Я спросил Талию, не хочет ли она пойти со мной.

«Нет. Сначала ты пойди и выставь себя дураком, а потом мы обсудим ситуацию, как только ты поймешь, как обстоят дела».

«Это хорошо. Я думал, что из-за тебя в Сирии я потеряю свой гонорар».

«Ты не можешь потерять то, чего не заслужил, Фалько. Плата — за её возвращение в Рим. Не трать чернила на счёт, пока она не сойдёт с корабля в Остии!»

«Поверь мне», — улыбнулся я.

Елена рассмеялась. Я коснулся её лба, который наконец-то стал прохладнее. Ей стало гораздо лучше. Я понял это, когда она весело объяснила Талии:

«Это правда мило. Бедный Маркус, ему нравится убеждать себя, что он умеет ладить с девушками».

Я покосился на нее, как человек, которого ни в коем случае нельзя выпускать из дома одного; затем, испытывая к Елене еще большую нежность, я отправился в город.

Кажется, я слышал, что эта Софрона была чем-то прекрасным.

LXIII

Мне показалось правильным побыстрее разобраться с задачей Талии, пока Хремес не обратился ко мне за помощью в качестве своего злополучного автора. К тому же, я был рад немного осмотреть достопримечательности.

Если вы посетите Пальмиру, приезжайте весной. Помимо более прохладной погоды, в апреле проходят знаменитые шествия к великому храму Бэла. В любой другой месяц вам надоест слушать рассказы о том, как прекрасен этот праздник с его менестрелями, паланкинами божеств и длинными процессиями животных, увешанных венками. Не говоря уже о последующем кровопролитии. Или о крахе общественного порядка, неизбежном последующем за серьёзной религией. Праздник (который здравомыслящий римлянин отнесётся к нему с подозрением, хотя мне он показался довольно забавным) должен был проходить примерно в то время, когда мы с Еленой планировали поездку. Это единственный шанс увидеть открытые огромные врата, отделяющие толпу от триады во внутреннем святилище, так что, если вы любите поглазеть на богов или на величественную каменную кладку, апрель – обязательное место. Но даже тогда шансы невелики из-за скрытности жрецов и огромного количества людей.

В августе можно лишь бродить по огромному двору, словно водяная блоха, заблудившаяся в озере Волусин, и все вокруг твердят тебе, какое удовольствие ты пропустил. Я сам так и сделал. Я прошёл между алтарём и очистительной чашей – великолепными образцами своего рода – и с грустью посмотрел на закрытые двери в невероятно высоком и богато украшенном крыльце. (Резные монолитные балки и ступенчатые зубцы, если хочешь знать.) Мне говорили, что святилище – архитектурное чудо. Если оно закрыто, то пользы для мемуаров мало.

Другая причина, по которой я не поехал в Пальмиру в августе, — невыносимая жара и яркое солнце. Я прошёл весь город от нашего лагеря у Дамасских ворот. Я прошёл от храма Аллат — суровой богини, охраняемой десятифутовым львом с весёлым лицом, который укрывал стройную газель, — до дальнего конца города, где в храме Бэла обитал владыка

Сама Вселенная, а также два её коллеги, бог луны и бог солнца, Аглибол и Ярхибол. По сравнению с обилием почитаемых в этом городе божеств двенадцать богов римского Олимпа казались жалкой компанией на пикнике. Поскольку большинство храмов Сирии окружены огромными открытыми дворами, служащими солнечными ловушками, каждое из сотен пальмирских божеств изнывало от жары даже в своей тёмно занавешенной святилище. Однако им было не так жарко, как бедолагам вроде меня, которые рискнули пройтись по городским улицам.

Сернистые источники иссякли в своих цистернах, окружающие их сады превратились в хворост и с трудом дышащие суккуленты. Аромат горячего лечебного пара не шёл ни в какое сравнение с пронизывающим дыханием города, основным товаром которого были пьянящие парфюмерные масла. Яркие солнечные лучи, струясь по грунтовым дорогам, слегка щипали кучи верблюжьего навоза, а затем окутывали теплом тысячи алебастровых кувшинов и козьих шкур. Смешанные ароматы нагретых восточных бальзамов и изысканных масел душили мои лёгкие, просачивались в поры и висели на складках одежды.

У меня кружилась голова. Мои глаза уже ослепили шатающиеся груды бронзовых табличек и статуй, бесконечные тюки шёлка и муслина, глубокий блеск нефрита и тёмно-зелёное мерцание восточной керамики. Слоновая кость размером с лесные брёвна была беспорядочно свалена рядом с лотками, где продавали жир, вяленое мясо и рыбу.

Привязанный скот ждал покупателей, ревя на торговцев, продававших разноцветные кучи специй и хны. Ювелиры взвешивали жемчуг на маленьких металлических весах так же небрежно, как римские торговцы сладостями бросают горсти фисташек в обёрточные конусы с остатками песен. Менестрели, отбивая ритм на ручных барабанах, напевали стихи на языках и в размерах, которые я не мог даже начать понимать.

Пальмира — крупный торговый центр, и её успех зависит от помощи приезжим в заключении контрактов. На переполненных улицах даже самые оживлённые торговцы были готовы остановиться и послушать о моих поисках. Мы с трудом понимали друг друга по-гречески.

Большинство пытались указать мне, куда идти. Как только меня отметили как человека с миссией, они настояли на помощи. Маленьких мальчиков посылали спрашивать у других, не знают ли они адрес, который я ищу. Старики, согнувшись пополам на узловатых палках, шатались вместе со мной по извилистым переулкам, осматривая возможные дома. Я заметил, что у половины населения ужасные зубы, и свирепствовала эпидемия деформированных рук. Возможно, горячие источники не были такими уж целебными; возможно, эти деформации были вызваны серной водой из источника.

Наконец, в центре города я нашёл дом состоятельного пальмирца, друга Хабиба, человека, которого я искал. Это была большая вилла без окон на внешних стенах. Войдя через дверь с богато украшенной резьбой перемычкой, я оказался в прохладном, довольно тёмном дворике с коринфскими колоннами, окружающими личный колодец. Темнокожий раб, вежливый, но непреклонный, заставил меня подождать во дворе, пока он несколько раз совещался внутри.