Иногда, когда мы разбивали лагерь среди пологих бурых холмов, где ветер так зловеще завывал над песчаными склонами, я сидел и думал об убийце. Даже Хелене я ещё не был готов назвать его имя. Но по ходу этого путешествия я всё чаще позволял себе представить его лицо.

* * *

Нам сказали, что поездка до Пальмиры займёт четыре дня. Именно столько времени занял бы наш эскорт на верблюдах, не обременённый повозками с имуществом, не обременённый неловкими спотыканиями и несчастными случаями, которые могли бы поджидать жалующихся дилетантов. Во-первых, мы настояли на том, чтобы взять повозки. Пальмирцы упорно пытались убедить нас бросить колёсные повозки. Мы опасались, что это уловка, чтобы их товарищи угнали повозки, как только мы их припаркуем и оставим. В конце концов мы поверили в искренность этих побуждений.

В обмен на наши деньги они хотели оказать нам качественную услугу. Волы и мулы тратили гораздо больше времени, чем верблюды, чтобы пересечь пустыню. Они везли меньше груза и подвергались большему стрессу. К тому же, как великодушно заметили наши проводники, в Пальмире нам пришлось заплатить непомерный местный налог за каждую повозку, которую мы хотели доставить в город.

Мы сказали, что, поскольку мы не занимаемся торговлей, оставим повозки на окраине города. Наш сопровождающий выглядел недовольным. Мы объяснили, что попытка погрузить верблюда с двумя огромными дверными проёмами (вместе с дверями), плюс…

Вращающееся колесо нашей подъёмной машины, предназначенной для доставки богов с небес, может оказаться трудным. Мы ясно дали понять, что без обычного транспорта для наших странных пожитков мы не пойдём. В конце концов, они покачали головами и позволили нам побыть в безумии. Сопровождение чудаков, казалось, даже внушило им чувство гордости.

Но их мольбы были разумны. Вскоре мы начали жаловаться на медлительность нашего путешествия, пока фургоны тащились по этой удалённой дороге в изнуряющей жаре.

Некоторые из нас были спасены от мучительного выбора между четырьмя днями мучений в верблюжьем седле или четырьмя днями нарывов, когда мы ведем верблюда пешком. Но по мере того, как путешествие затягивалось, и мы наблюдали за страданиями наших упряжных животных, более быстрый выбор казался все более и более похожим на тот, который мы должны были сделать. Верблюды сохраняли влагу, переставая потеть, — безусловно, их единственный акт сдерживания в отношении телесных функций. Волы, мулы и ослы были так же истощены, как и мы. Они могли выдержать путешествие, но они ненавидели его, как и мы. Соблюдая осторожность, можно было раздобыть достаточно воды для существования. Она была солёной и солоноватой, но поддерживала нас в живых. Для римлянина такой образ жизни был лишь для того, чтобы напомнить себе, насколько превосходна жизнь в собственном цивилизованном городе.

Пустыня была столь же скучной, сколь и неуютной. Пустоту бесконечных серо-коричневых возвышенностей нарушал лишь серо-коричневый шакал, крадущийся по своим делам, да медленный, кружащий канюк. Если мы замечали вдали стадо коз, за которым присматривала одинокая фигура, проблеск человеческого присутствия среди этой пустоты казался удивительным. Когда мы встречали другие караваны, погонщики верблюдов перекликались и возбуждённо болтали, а мы, путешественники, кутались в свои одежды с робким видом незнакомцев, которых интересовали только жалобы на наших сопровождающих.

– тему, которую нам приходилось избегать. Великолепные закаты сменялись ночами, ослепительно сверкающими звёздами. Это не компенсировало дни, проведённые в постоянном затягивании головных уборов, чтобы защититься от жгучей пыли, которую злой ветер гнал нам в лицо, или часы, потраченные на стучание сапогами о камни или вытряхивание постельных принадлежностей во время утреннего и вечернего ритуала охоты на скорпиона.

Когда мы уже думали, что прошли примерно половину пути, случилась катастрофа. Ритуалы в пустыне стали обыденностью, но мы всё ещё не были в безопасности. Мы прошли через

движения следовали советам, которые нам давали местные жители, но нам не хватало инстинкта и опыта, которые обеспечивали бы настоящую защиту.

Мы остановились, измученные, и разбивали лагерь. Это место было всего лишь остановкой у дороги, куда кочевники приходили продавать бурдюки с водой из какого-то далёкого солончака. Вода была невкусной, хотя кочевники продавали её с удовольствием. Я помню несколько кустов колючего кустарника, из которых порхала какая-то странно окрашенная птичка, возможно, какой-то пустынный вьюрок. В разных местах были привязаны обычные безнадзорные одиночные верблюды без видимых хозяев. Мальчишки предлагали свидания. Старик с чрезвычайно любезными манерами продавал обжигающе горячие травяные напитки с подноса, висящего на шнурке у него на шее.

Муса разжигал огонь, пока я успокаивал нашего усталого быка. Елена стояла у нашей недавно поставленной палатки, смахивая ковры, как её учил Муса, разворачивая их по одному из нашего багажа, чтобы украсить ими палатку. Когда случилась беда, она говорила негромко, хотя тишина и ужас в её голосе доносились до повозки и нескольких человек за нами.

«Маркус, помоги! У меня на руке скорпион!»

ЛВИ

«Сбрось!» — голос Мусы был настойчивым. Он же рассказал нам, как безопасно от них избавиться. Елена то ли не помнила, то ли была слишком шокирована.

Муза вскочила. Елена застыла. В одной руке она всё ещё сжимала одеяло, из-под которого, должно быть, выскользнул зверь, боясь даже разжать пальцы. На её вытянутом предплечье танцевало зловещее чёрное существо длиной в полпальца, похожее на краба, с длинным хвостом, загнутым в зловещий завиток. Оно стало крайне агрессивным, когда его потревожили.

Я пробежал по земле между нами на свинцовых ногах. «Мой дорогой…»

Слишком поздно.

Он знал, что я приду. Он знал свою силу. Даже если бы я стоял рядом с Еленой, когда он выскочил из укрытия, я бы не смог её спасти.

Хвост вытянулся над головой. Елена ахнула от ужаса. Жало вонзилось в землю. Скорпион тут же отпал.

* * *

Прошло совсем немного времени.

Я видел, как скорпион пробежал по земле, быстро перемещаясь, словно паук.

Затем Муса набросился на него и, крича от разочарования, принялся бить по нему камнем.

Он снова и снова наносил мне яростные удары, а я тем временем сжимал Елену в объятиях.

«Я здесь…» Вряд ли это будет полезно, если ее парализует смертельный яд.

«Муса! Муса! Что мне делать?»

Он поднял взгляд. Лицо его было белым и, казалось, заплаканным. «Нож!» — дико закричал он. «Режь там, где болело. Режь глубоко и сжимай сильнее…»

Невозможно. Не Елена. Не я.

Вместо этого я вытащил одеяло из ее пальцев, поддержал ее за руку, прижал ее к себе и попытался повернуть время вспять на несколько секунд, чтобы спасти ее от всего этого.

Мои мысли прояснились. Набравшись сил, я вырвал один из своих

завязал шнурки, а затем туго закрепил их, как жгут, вокруг плеча Елены.

«Я люблю тебя», — пробормотала она настойчиво, словно думала, что это последний раз, когда она может сказать мне это. У Елены было своё представление о том, что важно. Затем она прижала руку к моей груди. «Делай, как говорит Муза, Маркус».

Муса снова поднялся на ноги. Он достал нож. У него было короткое, тонкое лезвие и тёмная полированная рукоять, обмотанная бронзовой проволокой. Он выглядел ужасно острым. Я отказывался думать, для чего жрец Душары мог его использовать.

Он пытался заставить меня взять его. Я уклонился от выполнения этой задачи, и Елена предложила Мусе руку; он в ужасе отшатнулся. Как и я, он не мог причинить ей вреда.

Елена быстро повернулась ко мне. Оба смотрели на меня. Как на жёсткого мужчину, я был прав. И они тоже были правы. Я бы сделал всё, чтобы спасти её, потому что я был просто не в силах её потерять.

Муса держал нож неправильно, остриём ко мне. Наш гость не военный. Я перегнулся через лезвие и схватился за потёртую рукоять, сгибая запястье вниз, чтобы не дать ему разрезать мою руку. Муса резко, с облегчением, отпустил его.

Теперь у меня был нож, но мне нужно было набраться смелости. Помню, я подумал, что нам следовало взять с собой врача. Забудьте о путешествии налегке. Забудьте о цене.

Мы были в глуши, и я мог потерять Елену из-за отсутствия специалистов. Я бы больше никогда никуда её не повез, по крайней мере, без хирурга, с огромным сундуком аптекарских лекарств и полным собранием греческой фармакопеи…

Пока я колебался, Елена даже сама попыталась выхватить нож. «Помоги мне, Маркус!»

«Всё в порядке». Я говорил кратко. В моём голосе слышалась злость. К тому времени я уже вёл её к свёртку багажа, где усадил. Опустившись рядом на колени, я на мгновение прижал её к себе, а затем поцеловал в шею. Я говорил тихо, почти сквозь зубы.

«Послушайте, леди. Вы — лучшее, что есть в моей жизни, и я сделаю всё, чтобы сохранить вас».

Хелену трясло. Её прежняя сила воли теперь почти зримо угасала, когда я взял её под контроль. «Маркус, я был осторожен. Должно быть, я сделал что-то не так…»

«Мне не следовало приводить тебя сюда».

«Я хотел приехать».

«Я хотел, чтобы ты была со мной», — признался я. Затем я улыбнулся ей, и её взгляд, полный любви, встретился с моим, и она забыла, что я делаю. Я дважды прорезал рану на её руке, перекрещивая её под прямым углом. Она издала тихий звук, больше похожий на удивление. Я так сильно прикусил губу, что повредил кожу.

Кровь Елены, казалось, брызнула во все стороны. Я был в ужасе. Мне ещё предстояло поработать, чтобы извлечь как можно больше яда, но при виде этих ярко-красных сгустков, так быстро наливающихся кровью, мне стало не по себе. Муса, не принимавший в этом участия, тут же потерял сознание.

LVII

Сжимать рану было и так тяжело, а вот остановить кровь оказалось ещё сложнее. Я делал это руками, как всегда, это лучший способ. К тому времени уже сбежались люди. Какая-то девушка – кажется, Афрания – подавала мне рваные тряпки.

Биррия держала голову Елены. Появились губки. Кто-то заставил Елену пить воду. Кто-то ещё схватил меня за плечо, подбадривая.

На заднем плане раздавались настойчивые голоса.

Один из пальмирцев поспешил ко мне. Я спросил, есть ли у него противоядие; он либо не понял, либо у него ничего не было. Даже паутины не было, чтобы залечить рану. Бесполезно.

Снова проклиная себя за непредусмотрительность, я намазался какой-то мазью, которую всегда ношу с собой, прежде чем перевязать руку Елены. Я убедил себя, что скорпионы в этом месте, возможно, не смертельны. Пальмирец, казалось, бормотал, что я хорошо перенес лечение. Это навело меня на мысль, что он, должно быть, считает, что стоит попробовать. Он яростно кивал, словно пытаясь меня успокоить.

Подавив панику, я попыталась поверить ему.

Я услышал свист метлы, когда кто-то сердито сметал дохлого скорпиона, скрываясь из виду. Я увидел Елену, такую бледную, что я чуть не закричал от отчаяния, изо всех сил пытающуюся улыбнуться и успокоить меня. Палатка внезапно опустела. Невидимые руки прокатились по её краям. Я отступил назад, когда Биррия начала помогать Елене снять пропитанную кровью одежду. Я вышел за тёплой водой и чистой губкой.

Небольшая группа людей тихо ждала у костра. Муса молча стоял чуть поодаль. Кто-то другой приготовил мне миску с водой.

Меня снова похлопали по спине и сказали не беспокоиться. Ни с кем не сказав, я вернулся к Хелене.

Биррия увидела, что я хочу присмотреть за Хеленой в одиночестве; она незаметно отстранилась. Я услышал её голос, подзывающий Мусу. Что-то в моей голове подсказало мне, что ему, возможно, требуется внимание.

Пока я мыла ее, Елена вдруг начала падать от

Потеря крови. Я уложила её и уговаривала прийти в сознание. Через некоторое время мне удалось накинуть ей на голову чистую рубашку, а затем уложить её на подушки и пледы. Мы почти не разговаривали, передавая всё, что чувствовали, прикосновениями.

Всё ещё бледная и вспотевшая, она наблюдала, как я убираюсь. Когда я опустился на колени рядом с ней, она снова улыбнулась. Затем она взяла мою руку и прижала её к толстой подушечке бинта, словно моё тепло исцеляло.

«Тебе больно?»

«Неплохо».

«Боюсь, что так и будет». Некоторое время мы молчали, глядя друг на друга, оба были в шоке. Мы были близки как никогда. «Останутся шрамы. Я ничего не могла с этим поделать. О, моя дорогая! Твоя прекрасная рука…» Она больше никогда не сможет ходить с голыми руками.

«Куча браслетов!» — практично пробормотала Елена. «Только представь, как весело тебе будет их выбирать для меня». Она поддразнивала меня, угрожая расходами.

«Вот это удача!» — выдавила я из себя улыбку. «Я никогда не буду ломать голову над тем, что подарить тебе на Сатурналии…» Ещё полчаса назад я и представить себе не мог, что мы снова разделим зимний праздник. Теперь же она каким-то образом убедила меня, что её упорство поможет ей справиться. Пока мы разговаривали, моё учащённое, болезненное сердцебиение почти успокоилось.

Через мгновение она прошептала: «Не волнуйся».

Мне еще многое предстоит пережить.

Она гладила меня по волосам здоровой рукой. Время от времени я чувствовал, как она нежно распутывает самые непослушные пряди в нечёсаных локонах, которые, как она всегда говорила, любила. Не в первый раз я поклялся себе, что в будущем буду ходить к парикмахеру, чтобы с ним можно было гордиться, разговаривая со мной. Не в первый раз я отказался от этой идеи. Елена не влюбилась в чопорного и дерзкого модника. Она выбрала меня: приличное телосложение, в меру мозгов, шутки, добрые намерения и полжизни, в течение которой я успешно скрывал свои дурные привычки от женщин. Ничего особенного, но и ничего слишком ужасного.

Я позволил себе расслабиться под привычным прикосновением её пальцев. Вскоре, успокоив меня, она и сама уснула.

* * *

Елена всё ещё спала. Я сидел рядом с ней на корточках, закрыв лицо руками, когда меня разбудил шум у входа в палатку. Это был Муса.