«Мы совершили ошибку?»

«Я не понимаю, что это может быть, Маркус».

Мы это сделали, хотя прошло некоторое время, прежде чем я понял очевидное.

* * *

Мы с Хеленой расчистили завалы и собрали всё необходимое, чтобы ехать до рассвета. Хелена была в постели, когда я услышал, как возвращается Муса. Я вышел и увидел его, сидящим на корточках у остатков костра. Должно быть, он услышал меня, но не попытался уклониться, поэтому я присел рядом. Он закрыл лицо руками.

Через мгновение я утешающе похлопал его по плечу. «Что-то случилось?»

Он покачал головой. «Ничего важного».

«Нет. Я думал, у тебя жалкий вид человека с чистой совестью.

«Эта девчонка — дура!»

«Нет, она была доброй», — говорил он небрежно, словно они были друзьями.

«Говори об этом, если хочешь, Муса. Я знаю, что это серьёзно».

«Я никогда не чувствовал себя так, Фалько».

«Знаю». Я помолчал, прежде чем снова заговорить. «Иногда это чувство проходит».

Он поднял взгляд. Лицо его вытянулось. Его переполняли сильные эмоции. Мне нравился этот бедный идиот; трудно было представить его несчастье. «А если нет?» — выдавил он.

Я грустно улыбнулся. «Если нет, есть два варианта. Чаще всего — и вы можете догадаться, какой именно — всё решается само собой, потому что девушка уходит».

'Или?'

Я знал, насколько малы шансы. Но, учитывая, что Елена Юстина спала всего в нескольких шагах от меня, мне пришлось признать фатальную возможность: «Или иногда твои чувства остаются – и она тоже».

«Ах!» — тихо воскликнул Муса, словно про себя. — «Что же мне тогда делать?» Я предположил, что он имел в виду: « Если я завоюю Биррию, что мне с ней делать?»

«Ты справишься, Муса. Поверь мне. Завтра ты можешь проснуться и обнаружить, что обожаешь какую-нибудь томную блондинку, которая вечно мечтает о свидании с набатейским жрецом».

Я сомневался. Но на всякий случай, вдруг ему понадобится сила, я поднял Мусу на ноги и уложил его спать.

Завтра, если холодный порыв здравомыслия покажется ему менее опасным, я объясню ему свою теорию: лучше демонстрировать свою многогранность на его родном языке, чем утомлять его чопорным чтением непонятных ему стихов. Если же это не сработает, мне придётся заинтересовать его выпивкой, грубыми песнями и быстрыми колесницами.

ЛИ

Каната.

Это был старый, обнесённый стеной, изолированный город, ютившийся на северном склоне базальтовой равнины. Будучи единственным поселением, сохранившим хоть какое-то содержание, в этом отдалённом районе он приобрёл особую репутацию и особую атмосферу. Его территория была небольшой.

Его коммерческая деятельность была более активной, поскольку здесь проходил важный торговый путь из Бостры. Даже несмотря на все те прекрасные эллинские атрибуты, которые мы ожидали…

Высокий акрополь, цивилизованные удобства и масштабная программа городской реконструкции – в Канате было что-то необычное. В нём экзотически сочетались черты как набатейской, так и парфянской архитектуры с греческими и римскими мотивами.

Хотя он находился слишком далеко, чтобы подвергаться риску вторжения ревнивых евреев, за тесными стенами его таились и другие опасности. Канафа была одиноким форпостом в традиционно разбойничьем краю. Атмосфера здесь больше напоминала мне пограничные крепости Германии и Британии, чем жадные до удовольствий и денег города дальше на западе, в Декаполисе. Это было самодостаточное, самодостаточное сообщество. Беда всегда таилась недалеко от городских ворот.

Нас, как несчастную шайку бродяг, конечно же, тщательно проверяли на предмет того, не приносим ли мы с собой неприятности. Мы действовали честно, терпеливо позволяя им допрашивать и обыскивать нас. Оказавшись внутри, мы обнаружили, что здесь очень дружелюбно.

Там, где мастера ищут вдохновение вдали от цивилизации, здесь часто рады всем приезжим. В Канате не было предрассудков. Канате нравились гости. Канате, город, который многие избегали в своих маршрутах, был так рад видеть бродячих артистов, что даже публика нас полюбила.

Первой пьесой, которую мы им показали, была «Братья-пираты», которую Крэмес был полон решимости реабилитировать после оскорблений, нанесенных ей мировым судьей Бостры.

Его хорошо приняли, и мы с усердием принялись за наш репертуар для «Девушки из Андрос и Амфитрион Плавта (одна из любимых шуток Хремиса о блуде-богах). Я ожидал грома от Мусы по Амфитриону, но

К счастью, в пьесе была только одна существенная женская роль — добродетельной жены, неосознанно соблазненной Юпитером, и эту роль досталась Фригии.

Биррии досталась роль медсестры; у неё была всего одна сцена, в самом конце, и никаких шалостей. Зато ей досталась хорошая речь, где ей нужно было описать, как младенец Геракл расправляется со змеей своими пухлыми ручонками.

Чтобы оживить спектакль, Елена соорудила для него задушенную змею. Она набила трубку, сделанную из старой туники, и пришила глаза с кокетливыми ресницами, окаймляющими бахрому, создав питона с глуповатым выражением лица (по мотивам Ясона Талии). Муза сделала ему длинный раздвоенный язык из куска сломанного ремня. Биррия, неожиданно оказавшаяся комедианткой, выбежала на сцену с этой куклой, безвольно болтающейся у неё под локтем, а затем заставила её дергаться, словно она оправляется от удушения, и раздраженно избила её, чтобы она подчинилась. Непостановочный эффект был уморительным. Каната вызвала радостный рев, но некоторые из нас получили выговор от Хремиса, которого не предупредили.

Итак, восстановив хотя бы временно финансовые средства компании и обретя новую репутацию нелепого человека в своей собственной компании, мы отправились из Канаты в Дамаск.

Нам предстояло пересечь опасную местность, поэтому мы были начеку. «Похоже, на этой дороге может случиться что угодно», — пробормотал я Мусе.

«Бандиты?»

Его пророчество сбылось. Внезапно нас окружили грозные кочевники. Мы были скорее удивлены, чем напуганы. Они видели, что мы не так уж и нагружены корзинами с ладаном.

Мы подтолкнули Мусу, который наконец-то стал полезен в качестве переводчика, поговорить с ними.

Приняв торжественный, почти священнический вид (как он мне потом рассказал), он приветствовал их от имени Душары и пообещал бесплатное театральное представление, если они отпустят нас с миром. Мы видели, что воры сочли это предложение самым смешным с тех пор, как Великий Царь Персии пытался отправить им налоговое требование, поэтому они сели полукругом, пока мы быстро проезжали мимо амфитриона , дополненного чучелом змеи. Само собой, змея оказалась в лучшей форме, но затем наступил сложный момент, когда бандиты ясно дали понять, что хотят купить Биррию. Пока она размышляла о жизни, которую будут бить и проклинать, как чужеземную наложницу какого-то кочевника, Муса шагал…

Они подбежали и воскликнули что-то драматичное. Они иронично зааплодировали. В конце концов, мы удовлетворили группу, подарив им куклу-питона и проведя небольшой урок по её вилянию.

Мы поехали дальше.

«Что ты сказал, Муса?»

«Я сказала им, что Биррия должна стать жертвенной девственницей на Высоком Месте».

Биррия бросила на него более суровый взгляд, чем на кочевников.

* * *

Следующим нашим потрясением стало нападение на нас банды христиан. То, что дикари воруют наш реквизит, было делом честным, но вот сектанты, охотящиеся за душами свободнорождённых римлян, – это было безобразие. Они небрежно рассеялись по дороге на остановке, так что нам пришлось объезжать их или согласиться на разговор. Как только они улыбнулись и сказали, как приятно с нами познакомиться, мы поняли, что это мерзавцы.

«Кто они?» — прошептал Муса, озадаченный их поведением.

«Безумцы с широко открытыми глазами, которые тайно встречаются за обедом в комнатах наверху в честь того, что они называют Единым Богом».

«Один? Разве это не слишком ограничено?»

«Конечно. Они были бы безобидны, но их политика — дурное воспитание. Они отказываются уважать Императора».

«Ты уважаешь Императора, Фалько?»

«Конечно, нет». Помимо того, что я работал на этого старого скрягу, я был республиканцем. «Но я не собираюсь его расстраивать, говоря об этом публично».

Когда фанатичные продавцы перешли к обещанию нам гарантии вечной жизни, мы крепко избили христиан и оставили их ныть.

Из-за усиливающейся жары и этих досадных помех нам пришлось проехать три перегона, чтобы добраться до Дамаска. На последнем этапе нашего пути мне наконец удалось поговорить с Транио наедине.

ЛИИ

Из-за этих беспорядков нам пришлось немного перегруппироваться. Транио случайно оказался рядом с моей повозкой, а я заметил, что Грумио на этот раз немного отстал. Сам я был один. Елена ушла провести время с Биррией, дипломатично взяв с собой Мусу. Это был слишком хороший шанс, чтобы его упускать.

«Да и кому хочется жить вечно?» — пошутил Транио, имея в виду христиан, с которыми мы только что разобрались. Он произнес это прежде, чем понял, с чьей повозкой он едет рядом.

«Я мог бы расценивать это как подкуп!» — резко ответил я, воспользовавшись возможностью поработать над ним.

«За что, Марк Дидий?» Ненавижу людей, которые пытаются вывести меня из себя непрошеной фамильярностью.

«Чувство вины», — сказал я.

«Ты везде видишь чувство вины, Фалько», — он ловко переключился обратно на официальный тон обращения.

«Транио, повсюду я сталкиваюсь с виновными людьми».

Мне хотелось бы притвориться, будто моя репутация информатора была настолько велика, что Транио захотел остаться и проверить мои навыки. На самом деле он изо всех сил пытался удрать. Он пнул своего верблюда пятками, чтобы погнать его, но, будучи верблюдом, тот отказался; боль в рёбрах была лучше, чем послушание. Этот зверь с хитрой душой революционера был обычным пыльно-серым существом с неприятными проплешинами на рваной шкуре, угрюмым видом и мучительным криком. Он мог быстро бегать, но делал это только для того, чтобы попытаться сбросить всадника. Его главной целью было бросить человека на растерзание стервятникам в сорока милях от оазиса. Милый питомец – если вы хотите медленно умереть от гнойного укуса верблюда.

Транио пытался тайком убраться, но верблюд решил скакать рядом с моим быком в надежде вывести его из равновесия.

«Кажется, ты в ловушке», — усмехнулся я. «Так расскажи мне о комедии, Транио».

«В основном это основано на чувстве вины», — признал он с кривой усмешкой.

«О? Я думал, это нужно для того, чтобы выявлять скрытые страхи».

«Ты теоретик, Фалько?»

«Почему бы и нет? То, что Хремес заставляет меня заниматься рутинной черновой работой, не означает, что я никогда не анализирую строки, которые редактирую для него».

Пока он ехал рядом со мной, было трудно разглядеть его слишком пристально. Повернув голову, я заметил, что он побывал у цирюльника в Канате; коротко остриженные волосы на затылке были сострижены так коротко, что сквозь щетину проступала красная кожа. Даже не поворачиваясь на сиденье, я улавливал запах довольно резкого бальзама, который он пролил во время бритья – ошибочно купленного молодым человеком, который, будучи бедняком, теперь должен был использовать. Изредка бросая взгляд в сторону, я видел тёмные волосатые руки, зелёный перстень с печаткой и побелевшие костяшки пальцев, когда он боролся с непреклонной волей своего верблюда. Но он ехал в моей слепой зоне. Поскольку мне самому приходилось сосредоточиться на успокоении нашего быка, которого бесили оскаленные зубы свирепого верблюда Транио, я не мог смотреть прямо в глаза своему объекту.

«Я работаю как чернорабочий», – продолжал я, откинувшись всем весом назад, когда вол попытался взбрыкнуть. «Интересно, Гелиодор смотрел на это так же, как я? Он что, просто работал по частям? Считал ли он себя достойным чего-то гораздо лучшего?»

«У него был мозг, — признал Транио. — И этот мерзкий ублюдок это знал».

«Я думаю, он им воспользовался».

«Не в его почерке, Фалько!»

«Нет. Свитки, доставшиеся мне в коробке с игрой, это доказывают. Его исправления паршивые и небрежные, даже если их вообще можно прочитать».

«Почему вас так интригует Гелиодор и его славная бездарность?»

«Товарищеское чувство!» — улыбнулся я, не выдавая истинной причины. Мне хотелось узнать, почему Ионе сказала мне, что причина смерти предыдущего драматурга была исключительно профессиональной.

Транио рассмеялся, возможно, с тревогой. «Да ладно! Неужели ты хочешь сказать, что Гелиодор в глубине души был звездой комедии? Это неправда. Его творческий потенциал был колоссальным, когда дело касалось манипулирования людьми, но в литературном плане он был полным неудачником. Он и это знал.

Поверьте мне!'

«Ты ему рассказал, я полагаю?» — довольно сухо спросил я. Люди всегда охотно делились со мной, если им не нравилась моя работа.

«Всякий раз, когда Хремес давал ему какой-нибудь запылившийся шедевр древнегреческой литературы и просил осовременить шутки, его интеллектуальная некомпетентность становилась досадной. Он не мог вызвать улыбку, пощекотав младенца. Либо это есть, либо нет».

«Или купите себе сборник шуток», — вспомнил я слова Конгрио. «Кто-то сказал мне, что их всё ещё можно достать».

Транио несколько минут ругался на своего верблюда, пока тот отрабатывал боевой танец. В ходе ругани он врезался боком в мою телегу. Я присоединился к ругани; нога Транио больно защемила колесо телеги; мой вол хрипло замычал в знак протеста; а люди, ехавшие позади, выкрикивали оскорбления.

Когда мир был восстановлен, верблюд Транио с ещё большим интересом тыкался носом в мою повозку. Клоун изо всех сил пытался оттащить животное, а я задумчиво сказал: «Хорошо бы иметь доступ к бесконечному запасу хорошего материала. Что-то вроде того, о чём говорит Грумио – наследственный запас шуток».

«Не живи прошлым, Фалько».

'Что это значит?'

«Грумио одержим – и он неправ». Кажется, я затронул какое-то старое профессиональное разногласие между ним и Грумио. «Юмор нельзя продавать на аукционе. Всё это прошло. Возможно, когда-то был золотой век комедии, когда материал был неприкосновенен, и клоун мог заработать целое состояние, разыгрывая в лотерею драгоценный свиток своего прапрадеда с древней порнографией и затхлыми каламбурами. Но теперь новый сценарий нужен каждый день.