«Есть ли у вас идеи, где были Близнецы, пока вы складывали фургоны?»

'Нет.'

Он не пытался предложить варианты. Были ли они под подозрением или нет, Давос предоставил мне судить об этом. Но я понял, что даже если бы их обвинили, ему было бы всё равно. По-видимому, ещё один пример профессиональной ревности среди игроков.

Вероятно, Близнецы предоставят друг другу алиби. Это поставило бы меня в обычную ситуацию: ни один из известных подозреваемых не был готов совершить преступление. Я тихо вздохнул.

«Давос, расскажи мне ещё раз о той ночи, когда Мусу столкнули с набережной в Бостре. Ты, наверное, шёл за ним?»

«Я был в самом конце очереди».

«Последний в очереди?»

«Верно. Честно говоря, это была такая ужасная ночь, что я потерял всякий интерес к тому, чтобы пить в каком-нибудь забегаловке с Близнецами, зная, что нам придётся идти обратно пешком по такой же погоде как раз тогда, когда мы снова высохнем и согреемся. Я планировал незаметно отцепиться и вернуться в свою палатку. Я отставал потихоньку. Ещё две минуты, и я бы никогда не услышал твой набатейский крик».

«Вы видели, кто был рядом с Мусой, когда его толкнули?»

«Нет. Если бы я это видел, я бы тебе сказал раньше. Мне бы хотелось разобраться со злодеем, — усмехнулся Давос, — чтобы не донимать тебя вопросами!»

«Извини». Мне не было жаль, но я отказывалась сдаваться. «Значит, ты не хочешь рассказать мне о той ночи, когда умерла Иона?»

«Боги милостивые…» — добродушно пробормотал он. «Ну ладно, давай, приступай!»

«Ты обедал с Хремесом и Фригией, и Филократ тоже был там».

«Пока он, как обычно, не свалил. Это было довольно поздно. Если вы предполагаете, что он утопил девушку, то, судя по тому, как скоро мы все услышали новости после вашего возвращения с бассейна, он, должно быть, помчался туда на крыльях Меркурия. Нет, я полагаю, он был со своей дамой, когда это случилось, и, вероятно, всё ещё был занят, пока вы находили тело».

«Если когда-либо существовала дама».

«Ну что ж. Вам придётся у него уточнить». И снова его равнодушный ответ показался мне убедительным. Убийцы, желающие замести следы, любят подробно строить предположения о том, как могут быть замешаны другие.

Давос всегда казался слишком прямолинейным для подобной ерунды. Он говорил то, что знал, а остальное предоставил мне.

Я ничего не добился. Я попробовал жёстко закрутить. «Кто-то сказал мне, что тебе нравится Иона».

«Она мне нравилась. Вот и всё».

«Это не ты познакомился с ней у бассейнов?»

«Это не так!» — решительно отрицал он. «Ты же прекрасно знаешь, что в тот вечер я ужинал с Хреме и Фригией».

«Да, мы уже обсуждали эту довольно удобную историю. Меня интересует один вопрос: не была ли ваша вечеринка в палатке управляющего подстроена? Может быть, вся ваша компания была в сговоре».

В свете костра я едва мог разглядеть лицо Давоса: скептическое, пресыщенное жизнью, абсолютно надежное. «Ну и ну тебя, Фалько. Если хочешь нести чушь, иди и делай это в другом месте».

«Об этом нужно подумать. Назовите мне хоть одну вескую причину отказаться от этой идеи».

«Не могу. Вам просто придётся поверить нам на слово». На самом деле, слова Давоса показались мне довольно убедительными. Вот таким он был человеком.

Заметьте, Брут и Кассий, вероятно, казались порядочными, надежными и безобидными, пока кто-то их не обидел.

* * *

Я похлопал Давоса по плечу и собирался идти дальше, когда меня осенила ещё одна мысль. «И последняя мысль. У меня только что состоялся странный разговор с Хремесом. Уверен, он что-то от меня утаил. Слушай, а мог ли он знать что-то важное о финансах драматурга?»

Давос промолчал. Я понял, что поймал его. Я повернулся к нему лицом.

«Вот так вот оно что!»

«Это что, Фалько?»

«Да ладно тебе, Давос, для человека, который так ограничен во времени на сцене, ты просто ужасен! Молчание было слишком долгим. Ты что-то не хочешь мне сказать и придумываешь, как бы не дать мне договориться. Не беспокойся. Уже слишком поздно. Если ты сам мне не расскажешь, я буду настаивать на своём, пока кто-нибудь не согласится».

«Оставь это, Фалько».

«Я сделаю это, если ты мне скажешь».

«Это старая история…» — казалось, он принимал решение. «Фригия была там, когда вы говорили об этом странном?» Я кивнул. «Это всё объясняет. Хремес сам мог бы вам рассказать. Дело в том, что Гелиодор субсидировал компанию. Фригия не знает».

Я изумлён. «Я в шоке. Объясни это!»

Давос ответил неохотно. «Вы же можете дополнить остальное, не так ли?»

«Я видел, что Хремес и Фригия любят наслаждаться хорошей жизнью».

«На самом деле наши доходы покрывают больше».

«Так они что, забирают выручку?»

«Фригия не знает», — упрямо повторил он.

«Ладно, Фригия — весталка. А как насчёт её надоедливого супруга?»

«Кремес потратил то, что должен рабочим сцены и оркестру». Это многое объясняло. Давос мрачно продолжил: «Он не безнадёжен с деньгами, но боится, что Фригия наконец бросит его, если их жизнь станет слишком простой».

По крайней мере, он сам в этом убедился. Я и сам сомневаюсь. Она так долго здесь оставалась, что теперь не может уйти; это сделало бы всю её прошлую жизнь бессмысленной.

«Значит, он заложил себя у Гелиодора?»

«Да. Этот человек — идиот».

«Я начинаю в это верить…» Он тоже был лжецом. Хремес сказал мне, что Гелиодор пропил все свои деньги. «Я думал, Гелиодор пропил все свои деньги».

зарплата?

«Ему нравилось выпрашивать чужие бутыли».

«На месте его смерти я нашел козью шкуру и плетеную флягу».

«Я предполагаю, что фляга была его собственной, и он, вероятно, сам её осушил. Козья бурдюк мог принадлежать тому, кто был с ним, и в этом случае Гелиодор не возражал бы помочь другому выпить то, что в нём находилось».

«Возвращаясь к долгу Хремса, если сумма была значительной, откуда взялись деньги?»

«Гелиодор был частным коллекционером. Он накопил целую кучу».

«И он позволил Хремесу одолжить его, чтобы получить преимущество?»

«Ты умнее Хрема в своих рассуждениях! Хрем прямиком попался на шантаж: занял у Гелиодора, а вернуть не смог. Всего можно было бы избежать, если бы он просто признался Фригии. Она любит хорошие вещи, но не расточительна до безумия. Она не стала бы портить компанию ради нескольких роскошных мелочей. Конечно, они обсуждают всё, кроме самого важного».

«Как и большинство пар».

Очевидно, не желая бросать их в беде, Давос надул щеки, словно дышать стало трудно. «О боги, какой кошмар… Хремес его не убивал, Фалько».

«Уверен? Он был в затруднительном положении. Вы с Фригией настаивали на том, чтобы эту кляксу выгнали из компании. Тем временем Гелиодор, должно быть, посмеивался в рукав туники, потому что знал, что Хремес не сможет ему отплатить. Кстати, не поэтому ли его вообще так долго продержали?»

'Конечно.'

«И Фригия надеется узнать местонахождение своего ребенка?»

«О, она уже перестала ожидать, что он скажет ей это, даже если бы он действительно знал».

«А как вы узнали о ситуации с Хремесом?»

«В Петре. Когда я вошёл и заявил, что выбор между мной и Гелиодором, Хремес сломался и признался, почему не может выгнать драматурга».

«И что же случилось?»

«С меня хватит. Я, конечно, не собирался торчать здесь и смотреть,

Гелиодор забрал труппу, требуя выкуп. Я сказал, что уйду, когда мы вернёмся в Бостру. Хремес знал, что Фригия это ненавидит. Мы с ним друзья уже давно.

«Она знает вашу ценность для компании».

«Если вы так говорите».

«Почему бы вам самим не рассказать Фригии?»

«Не нужно. Она наверняка настояла бы на том, чтобы узнать, почему я ухожу…

И она обязательно услышит верную причину. Если бы она на него надавила, Кримес бы сломался и рассказал ей всё. Мы с ним оба это знали.

«Итак, я понял, в чём заключался твой план. Ты действительно собирался остаться здесь, пока это не произойдёт».

«Понимаешь, — казалось, Давос облегчённо заговорил об этом. — Как только Фригия узнала ситуацию, я подумал, что Гелиодор уже бы разобрался…

«Как-то откупились, а потом сказали уйти».

«Ему задолжали крупную сумму?»

«Если бы мы это обнаружили, это было бы для нас очень тяжелым ударом, но это было не так уж и непреодолимо».

«В любом случае, стоит от него избавиться».

«Вы были уверены, что всё это дело можно было бы раскрыть?» Это было важно.

«О да!» — Давос, казалось, удивился моему вопросу. Он был одним из тех, кто умеет всё исправить; полная противоположность Хремесу, который падал духом, когда возникали проблемы. Давос знал, когда нужно бежать в кризисной ситуации (я видел это, когда наши сидели в тюрьме в Гадаре), но, если это было возможно, он предпочитал дать отпор тирану.

«Вот в чём суть, Давос. Верил ли Хремес , что его можно спасти?»

Давос тщательно обдумал ответ. Он понял, о чём я спрашиваю: если бы Хремес чувствовал себя настолько безнадёжным, что мог бы убить, чтобы спастись.

«Фалько, он, должно быть, знал, что, рассказав Фригии, он вызовет душераздирающие ссоры, но после всех этих лет они так живут. Её не ждали никакие сюрпризы. Она знает этого человека. Чтобы спасти компанию, она – и я – сплотилась бы вокруг неё. Так что, полагаю, вы спрашиваете, должен ли он был в глубине души испытывать оптимизм? В глубине души он, должно быть, так и думал».

Это был единственный раз, когда Давос активно пытался оправдать другого человека. Мне оставалось лишь решить, лгал ли он (возможно, чтобы защитить свою старую…

друг Фригия), или же он говорил правду.

XLV

Мы так и не устроили представление в Абиле. Хремес узнал, что даже когда местные любители закончат впечатлять своих кузенов, нам всё равно придётся стоять в очереди за акробатами из Памфилии.

«Это никуда не годится! Мы не собираемся неделю стоять в очереди только для того, чтобы какие-то чёртовы мальчишки, шатаясь, пробирались перед нами…»

«Они уже опередили нас», — Фригия, сдержанно поджав губы, осадила его. «Мы случайно приехали в самый разгар городского праздника, который планировался уже полгода. К сожалению, никто не сообщил городским советникам, что им нужно посоветоваться с вами! Добрые граждане Абилы празднуют официальное вступление в состав Коммагенской империи…»

«Вот это да!»

С этим едким политическим комментарием (мнение большинства из нас разделяло, поскольку только Елена Юстина имела представление о том, где находится Коммагена и следует ли хорошо информированным людям придавать этому значение), Хремес повел нас всех в Капитолий.

* * *

В Капитолии были все типичные атрибуты города Декаполиса. Я не какой-то там составитель маршрутов — детали вы можете дописать сами.

Вы также можете догадаться о результатах моих поисков Софроны. Как и в Абиле, и во всех других городах до этого, никаких следов музыкального дарования Талии не обнаружено.

Признаюсь, я начинал злиться из-за всего этого. Мне надоело искать девушку. Мне надоели одни проклятые акрополи, которые следовали один за другим. Мне было всё равно, увижу ли я когда-нибудь ещё одну аккуратненькую городскую стену с изящным храмом, окутанным дорогими лесами, ионически выглядывающим из-за неё. Коммагена? Неважно. У Коммагены (небольшого, ранее автономного королевства в нескольких милях к северу отсюда) было одно замечательное свойство: никто никогда не предлагал мсье Дидию Фалько собрать чемоданы и побродить по ней.

Нет, забудьте о безобидных островках причудливости, которые хотели быть римскими, и вместо этого просто наполните весь этот претенциозный, жадный, эллинский Декаполис.

С меня было достаточно. Меня тошнило от камней в ботинках и от сырого верблюжьего дыхания. Мне хотелось величественных памятников и возвышающихся, переполненных людьми многоквартирных домов. Мне хотелось, чтобы мне продали какую-нибудь сомнительную рыбу со вкусом тибрского песка, и я бы ел её, глядя на реку из своего грязного уголка на Авентине, ожидая, когда старый друг постучит в дверь. Мне хотелось дышать чесноком на эдила. Мне хотелось растоптать банкира. Мне хотелось услышать этот гулкий рёв, разносящийся по ипподрому Большого цирка. Мне хотелось зрелищных скандалов и чудовищной преступности. Мне хотелось, чтобы меня поражали масштабы и мерзость. Мне хотелось вернуться домой.

«У тебя что, зуб болит?» — спросила Елена. Я доказал, что все мои зубы в порядке, поскрипев ими.

* * *

Для труппы дела обстояли куда лучше. В театре «Капитолий» мы получили билет на два вечера. Сначала мы поставили пьесу «Геркулес», поскольку её только что репетировали; затем, как и предсказывал Давос, Хремес увлекся этим ужасным видом и представил нам ещё одну пьесу «Резвящиеся боги», так что мы всё-таки увидели Давоса в исполнении своего знаменитого Зевса. Понравилось ли это зрителям, зависело от того, нравятся ли им фарсы с лестницами у окон женщин, обманутыми мужьями, беспомощно бьющимися в запертые двери, безжалостно высмеиваемым божеством и Биррией в ночной рубашке, которая практически всё открывала.

Мусе, как мы поняли, это либо очень понравилось, либо совсем не понравилось. Он замолчал. По сути, его молчание было трудно отличить от обычного, но само его молчание приобрело новый оттенок. Оно было задумчивым, возможно, даже зловещим. В человеке, чья профессиональная жизнь была посвящена резне глоток для Душары, это показалось мне тревожным.

Мы с Еленой не понимали, означает ли молчание Мусы, что он теперь испытывает душевные и физические муки от силы своего влечения к красавице, или же её непристойная роль в пьесе о Зевсе вызвала у него полное отвращение. В любом случае, Мусе было трудно справиться со своими чувствами. Мы были готовы посочувствовать, но он явно хотел найти решение самостоятельно.

Чтобы дать ему пищу для размышлений, я втянул его в свои исследования. Я хотел действовать в одиночку, но ненавижу бросать человека на произвол судьбы. Мой вердикт о Мусе был двояким: он был зрелым, но неопытным.