«Возможно, я что-то слышал».

«Не нужно ничего скрывать. Она сама мне рассказала». Я заметил, что Хремес наполняет свою миску добавкой, поэтому тоже наклонился и собрал ещё.

«Ну, если Бирриа тебе рассказала… Я знала об этом, потому что потом она пришла ко мне в большом отчаянии, желая уйти из труппы. Я уговорила её остаться. Она хорошая молодая актриса. Почему она должна позволить хулигану разрушить многообещающую карьеру?»

«Ты ему что-нибудь сказал?»

«Естественно!» — пробормотал Хремес с куском хлеба во рту. «Доверься Фригии!»

Фригия набросилась на него. «Я знала, что ты этого не сделаешь!» Он выглядел подозрительным. Я тоже чувствовала себя подозрительной, без всякой причины. «Он был невыносим. С ним нужно было разобраться. Тебе следовало выгнать его прямо здесь и сейчас».

«Так ты его предупредил?» — спросил я, слизывая соус с пальцев.

«Это была скорее угроза, чем предупреждение!» Я мог в это поверить. Фригия была недюжинной силой. Но, учитывая то, что рассказал мне Рибес, я задавался вопросом, действительно ли она выгнала бы драматурга, полагая, что он может что-то знать о её пропавшем ребёнке. Однако она казалась непреклонной. «Я сказала ему: ещё один неверный шаг, и он больше не сможет рассчитывать на мягкость Хремиса; он пойдёт в атаку. Он знал, что я тоже так считаю».

Я взглянул на Хремеса. «Я был крайне недоволен этим человеком», — заявил он, как будто всё это была его идея. Я спрятал улыбку, когда он попытался извлечь максимальную выгоду из проигрышной ситуации. «Я был готов последовать совету жены».

«Но когда вы прибыли в Петру, он все еще был в компании?»

«На испытательном сроке!» — сказал Хремес.

«Вниманию!» — рявкнула Фригия.

Я решил, что могу рискнуть и затронуть более деликатную тему. «Давос намекнул, что у тебя, Фригия, есть веские причины быть против него?»

«О, Давос рассказал тебе эту историю, да?» — Тон Фригии был жёстким. Мне показалось, что Хремес слегка приподнялся. «Старый добрый Давос!» — прошептала она.

«Он не стал раскрывать подробности. Как друг, он был зол на Гелиодора, который тебя мучил. Он говорил это лишь для того, чтобы показать, каким мерзавцем был этот человек».

— пробормотал я, пытаясь разрядить обстановку.

Фригия всё ещё была в ярости. «Он был настоящим мерзавцем».

«Извини. Не расстраивайся…»

«Я не расстроен. Я видел, каким он был. Одни разговоры — как и большинство мужчин».

Я взглянул на Хремеса, словно умоляя помочь мне понять, что она говорит. Он понизил голос в тщетной попытке проявить чуткость. «По его словам, у него была какая-то информация о родственнике, которого Фригия пыталась выследить. По-моему, это был трюк…»

«Ну, теперь мы этого никогда не узнаем, не так ли?» — гневно воскликнула Фригия.

Я знал, когда нужно отступить. Я оставил эту тему.

* * *

Я смаковал кусочки мяса в горячем маринаде. Видимо, потрёпанный вид труппы в целом не соответствовал тому, как хорошо жили её ведущие актёры.

Фригия, должно быть, щедро вкладывалась в перец, путешествуя по стране, и даже в Набатее и Сирии, где не было посредников, если покупать напрямую у караванов, эти специи стоили дорого. Теперь я лучше понимал бунтующие возгласы среди рабочих сцены и музыкантов. Честно говоря, учитывая скудную долю, которую мне платили как драматургу, я и сам мог бы устроить забастовку.

У меня складывалась захватывающая картина положения моего предшественника в последние дни его жизни. В Петре он был на виду. Давос ранее рассказал мне, что предъявил Хремесу ультиматум об увольнении писца. Теперь Фригия заявила, что сделала то же самое, несмотря на то, что Гелиодор пытался наложить на неё арест, используя местонахождение её пропавшего ребёнка.

Взяв на себя его работу и немного поняв его чувства, я почти пожалел Гелиодора. Мало того, что ему мало платили и его работу ненавидели, так ещё и его карьера в компании находилась под серьёзной угрозой.

Атмосфера достаточно разрядилась, чтобы я мог снова заговорить. «То есть, к тому времени, как вы добрались до Петры, Гелиодор уже собирался уходить?»

Фригия подтвердила это. Хремес молчал, но это ничего не значило.

«Все знали, что его выгнали?»

Фригия рассмеялась. «Что ты думаешь?»

Все знали.

Мне это показалось интересным. Если Гелиодору угрожала такая явная опасность, то крайне необычно, что кто-то сорвался. Обычно, как только становится известно, что коллега-бунтарь привлёк внимание руководства, все остальные расслабляются. Когда вороватого повара вот-вот отправят обратно на рынок рабов, или сонного ученика наконец отправят домой к матери, остальные предпочитают просто сидеть и наблюдать. Но даже когда Гелиодор был в ярости, кто-то всё равно не мог ждать.

Кто мог так ненавидеть его, что решил рискнуть всем, убив его, когда он всё равно собирался уходить? Или же сам его уход стал причиной проблемы? Обладал ли он чем-то или знал что-то, что он начал использовать как рычаг? Если я уйду, я заберу деньги!… Если я уйду, я всё расскажу … Или даже, если я… Уйди, не скажу, и ты никогда не найдёшь своего ребёнка? Вопрос о ребёнке был слишком деликатным, чтобы его обсуждать.

«Был ли у кого-нибудь долг перед ним? Который придется вернуть, если он уйдет?»

«Он бы не дал ни медяка, даже если бы он у него был», — сказала мне Фригия.

Хремес мрачно добавил: «Он так пил, что если в его кошельке что-то и было, то всё уходило на вино». Мы оба задумчиво осушили свои бокалы с тем видом крайней рассудительности, который мужчины приобретают, обсуждая глупца, который не может с этим справиться.

«А он сам был кому-нибудь должен?»

Фригия ответила: «Никто не давал ему взаймы, главным образом потому, что было очевидно, что они никогда их не получат обратно». Один из самых простых и надёжных законов финансовой сферы.

Что-то меня смутило. «Транио ему что-то одолжил, кажется?»

«Транио?» — Хремес коротко рассмеялся. «Сомневаюсь! У Транио никогда не было ничего стоящего, что можно было бы занять, и он всегда был на мели!»

«Были ли клоуны в хороших отношениях с драматургом?»

Хремс довольно весело обсуждал их. «У них была временная дружба,

с ним». У меня снова возникло ощущение, что он уклоняется от прямого ответа. «В последний раз, когда я заметил, они все были в ссоре. В общем, он был одиночкой».

«Ты в этом уверен? А как насчёт Транио и Грумио? Как бы они ни выглядели на первый взгляд, я подозреваю, что они оба — сложные личности».

«Они хорошие мальчики, — упрекнула меня Фригия. — У них много талантов».

Талант был для неё мерилом всех. За талант она многое прощала. Возможно, это делало её суждения ненадёжными. Хотя Фригия и содрогалась при мысли о том, чтобы укрывать убийцу, возможно, талантливый комик с даром импровизации казался слишком ценным, чтобы отдать его в руки правосудия, если его единственным преступлением было устранение неприятного писаки, не умеющего писать.

Я приятно улыбнулся. «Знаешь, как близнецы применяли свой талант, когда Гелиодор поднялся на гору Душары?»

«Ой, прекрати, Фалько! Они никогда этого не делали». Я определённо нарушил кодекс поведения компании Фригии: хорошие мальчики никогда не делают плохих вещей. Я терпеть не мог такую недальновидность, хотя в мире доносчиков это было не в новинку.

«Они собирали чемоданы», — сказал мне Хремес, и его поведение говорило о том, что он был более беспристрастен и рассудителен, чем его жена. «Так же, как и все остальные».

«Вы видели, как они это делали?»

«Конечно, нет. Я собирала свои».

Согласно этой слабой теории, у всей группы должно было быть алиби. Я не стал спрашивать, где, по его мнению, могли быть Давос, Филократ и Конгрио. Если бы я хотел, чтобы меня сбили с толку, я мог бы расспросить подозреваемых по отдельности в надежде, что убийца хотя бы проявит изобретательность в своей лжи. «Где вы остановились?»

«Остальные жили в жалкой квартирке. Мы с Фригией нашли место получше». Это было как раз кстати. Им всегда нравилось представлять, что мы — одна большая семья, где всем делят поровну; но они предпочитали пользоваться всеми удобствами. Интересно, не ругал ли их Гелиодор за этот снобизм?

Я вспомнил, как Грумио что-то говорил: «По словам Грумио, клоуну нужны лишь плащ, стригиль, фляга с маслом и кошелёк для выручки. Исходя из этого, клоунский наряд можно было соорудить довольно быстро».

«Грумио — всего лишь фантазия, — сокрушался Хремес, качая головой. — Это делает его

замечательный артист, но вы должны знать, что это всего лишь разговоры».

Фригия начала терять терпение. «И куда всё это тебя приведёт, Фалько?»

«Это услужливо дополняет картину». Намёк я понял. Я уплетал их чудесные лакомства, пока не нашёл в себе силы. Пора было идти домой и вызывать зависть у моих соседей по палатке, радостно рыгая и расписывая вкусности. «Это был настоящий пир! Я благодарен…»

Я сделал им обычное предложение, что они обязательно когда-нибудь к нам зайдут (с обычным подтекстом, что все, что они могут получить, — это две морщинки на листе салата), затем повернулся, чтобы уйти.

«О, расскажи мне ещё кое-что. Что случилось с личным имуществом драматурга после его смерти?» Я знал, что у Гелиодора, должно быть, было больше, чем мы с Еленой приобрели вместе с шкатулкой.

«Там было немного вещей, — сказал Хремес. — Мы выбрали всё, что представляло ценность — кольцо и пару чернильниц, — а потом я отдал его немногочисленные тряпки Конгрио».

«А как насчет его наследников?»

Фригия пренебрежительно рассмеялась. «Фалько, ни у кого в бродячей театральной труппе нет наследников!»

XLIV

Давос стоял за деревом, под которым разбил палатку. Он делал то, что делает человек ночью, когда думает, что вокруг никого нет, и ему не хочется идти дальше, в открытое пространство. Лагерь погрузился в тишину, как и далёкий город. Он, должно быть, слышал хруст моих шагов по каменистой тропе. Осушив свою долю амфоры, я и сам остро нуждался в отдыхе, поэтому поздоровался с ним, подошёл и помог полить его дерево.

«Я очень впечатлен вашим Геркулесом».

«Подожди, пока не увидишь моего чертового Зевса!»

«Не в той же пьесе?»

«Нет-нет. Стоит Хремесу придумать одну фарс про «Богов-резвящихся», как мы тут же начинаем их смотреть».

Над возвышенностями взошла огромная луна. Сирийская луна казалась больше, а сирийские звёзды – многочисленнее, чем у нас дома, в Италии.

Это, в сочетании с беспокойным ветром, который всегда гудел вокруг Абилы, вызвало у меня внезапное, острое чувство затерянности в очень отдалённом месте. Чтобы избежать этого, я продолжал говорить: «Я только что был на ужине с нашим общительным актёром-менеджером и его любящей супругой».

«Обычно они устраивают хорошее представление».

«Замечательное гостеприимство… Они часто это делают?»

Давос усмехнулся. Он не был снобом. «Только для избранных слоёв общества!»

«Ага! Меня раньше никогда не приглашали. Я что, появился на свет или изначально меня просто обременяли неодобрением моего писаки-предшественника?»

«Гелиодор? Кажется, его как-то раз спросили. Вскоре он утратил свой статус. Как только Фригия его оценила, всё кончилось».

«Может быть, именно тогда он утверждал, что знает, где может находиться ее потомство?»

Когда я об этом упомянул, Давос бросил на меня острый взгляд. Затем он заметил:

«Какая же она глупая на вид!»

Я с этим, пожалуй, согласен. «Ребёнок, скорее всего, мёртв или почти наверняка не захочет об этом знать».

Давос, как всегда, невозмутимо промолчал.

Мы закончили садоводство, затянули пояса по старинной традиции, небрежно просунули в них большие пальцы и неторопливо вернулись на трассу. Проходивший мимо рабочий сцены, увидев наши невинные лица, тут же догадался, чем мы занимаемся, сам догадался и скрылся за чьей-то палаткой в поисках следующего дерева. Мы положили начало безумию.

Мы с Давосом молча ждали, что будет дальше, поскольку соседняя палатка была явно занята, и отчаянный писк обычно был слышен. Вскоре раздался приглушённый протестующий голос. Рабочий сцены виновато поспешил прочь. Снова наступила тишина.

Мы стояли на тропинке, а ветерок обдувал нас. Крыша палатки хлопала. Где-то в городе жалобно выла собака. Мы оба подняли лица навстречу ветру, задумчиво впитывая ночную атмосферу.

Давос обычно не был склонен к разговорам, но мы были двумя людьми, испытывавшими взаимное уважение, которые встретились ночью, когда никто не хотел спать. Мы тихо беседовали, как в другое время, возможно, это было бы невозможно. «Я пытаюсь восполнить недостающие факты», — сказал я. «Можете ли вы вспомнить, что вы делали в Петре, когда Гелиодор забрел на Гору?»

«Я совершенно точно помню: как загружали эти чёртовы фургоны. С нами не было рабочих сцены, если помните. Хремес отдал приказы, как господин, а затем отправился складывать нижнее бельё».

«Вы загружались в одиночку?»

«Ему жалким образом помогал Конгрио».

«Он не может не быть легковесом».

Давос смягчился. «Нет, он сделал всё, что мог, насколько это было возможно. Но больше всего меня раздражало, что за мной присматривал Филократ. Вместо того, чтобы таскать тюки вместе с нами, он воспользовался случаем, прислонившись к колонне, демонстрируя женщинам привлекательный вид и отпуская такие замечания, от которых хочется блевать».

«Могу себе представить. Однажды он довёл меня до белого каления, стоя рядом, словно полубог, пока я пытался запрячь своего проклятого вола… Он всё это время был там?»

«Пока он не приготовил себе немного специй и не отправился к могилам с

юбка». Жена торговца ладаном; он упомянул о ней Елене.

«Сколько времени заняла погрузка?»

«Весь этот чёртов день. Говорю тебе, я всё делал в одиночку. Я ещё не закончил сценические эффекты – эти два дверных проёма – целое испытание, когда твоя девушка спустилась с холма и пронесся слух, что кто-то погиб. К тому времени остальные из нашей компании собрались посмотреть, как я борюсь. Мы должны были быть готовы к отплытию, и люди начали гадать, где Гелиодор. Кто-то спросил Елену, как выглядит труп, и тогда мы догадались, кто это.