«Все люди плохие!» — Елена читала как философов, так и драматургов. «Каждый должен играть свою птицу в хоре, Маркус. Какую из них тебе дал Хремес?»

«Слушай, фрукт, когда я дебютирую как актёр, это будет памятный момент для наших внуков. Я буду трагическим героем, входящим в центральный дверной проём в короне, а не выпрыгивающим из кулис, как чёртова птица».

Хелена хихикнула: «О, кажется, ты ошибаешься! Эта пьеса была написана для очень престижного фестиваля. Там целый хор из двадцати четырёх поющих, и мы все должны участвовать».

Я покачал головой. «Это не я».

Елена Юстина была умной девочкой. К тому же, будучи адаптатором, она была единственной в нашей группе, кто прочитал пьесу целиком. Большинство просто пробежали глазами, чтобы найти свою роль. Елена быстро поняла, что именно меня так зацепило в Хреме, и нашла это забавным.

Муса, который, как обычно, молчал, выглядел озадаченным – хотя и не так сильно, как раньше.

был озадачен, когда Елена объяснила ему, что он будет выступать в роли камышевки-камышовки.

* * *

Так что же я играл? Они, само собой, сочли меня отбросом.

В нашем спектакле двух человек, сбежавших из Афин, возмущенных тяжбой, распрями и огромными штрафами, играли красавец Филократ и суровый Давос. Филократ, естественно, досталась главная роль со всеми речами, а Давос – роль марионетки, которая вставляет непристойные односложные реплики. Его роль была короче, но более едкой.

Транио играл Геркулеса. На самом деле, ему и Грумио предстояло стать чередой незваных гостей, которые наведываются в страну облачных кукушек, чтобы их с позором прогнали. Фригия исполнила уморительное камео в роли пожилой Ириды, чьи молнии отказывались сверкать, а Биррия появилась в роли прекрасной жены удода и в роли Власти (символическая роль, которую делал ещё интереснее скромный костюм). Хремес руководил хором знаменитых двадцати четырёх птиц с разными названиями. Среди них были уханье Конгрио, поющая трель Муза и Елена, замаскированная под милейшую поганку, когда-либо выходившую на сцену. Я не знал, как признаться её благородному отцу и неодобрительной матери, что их изящная дочь с многовековой родословной теперь предстала перед толпой неопытных скифополитов, изображающих поганку…

По крайней мере, теперь я всегда смогу раздобыть материал, чтобы шантажировать Елену.

Моя роль была утомительной. Я играл доносчика. В этой остроумной сатире мой персонаж крадётся следом за жутким поэтом, гадалкой-извращенкой, мятежным юношей и чудаковатым философом. Как только они прибыли в Заоблачную страну и афиняне их всех проводили, доносчик решил попытать счастья.

Как и у меня, ему не везёт, к радости публики. Он затевает судебные дела на основе сомнительных доказательств и хочет получить крылья, чтобы быстрее летать по греческим островам, раздавая повестки. Если бы кто-то был готов меня послушать, я бы сказал, что жизнь стукача настолько скучна, что даже заслуживает уважения, а шансы на прибыльное судебное дело примерно равны шансам найти изумруд в гусином желудке. Но компания привыкла злоупотреблять моей профессией (что гораздо…

(высмеиваемый в драме), поэтому они с удовольствием осыпали оскорблениями живую жертву. Я предложил сыграть роль жертвенного поросёнка, но мне отказали. Само собой, в пьесе доносчику так и не достаются крылья.

Кремс счёл меня подходящим для исполнения роли без репетиторства, хотя это была роль, требующая устного выступления. Он утверждал, что я могу говорить достаточно хорошо и без посторонней помощи.

К концу репетиций я устал от остроумных восклицаний: «О, просто будь собой, Фалько!». А момент, когда Филократа позвали выгнать меня со сцены, просто сводил с ума. Ему очень нравилось задавать трёпки.

Теперь я замышлял черную месть.

Всем остальным безумно понравилось это представление. Я решил, что, возможно, Хремес знает, что делает. Хотя мы всегда жаловались на его суждения, настроение улучшилось. Скифополис оставил нас на несколько представлений. К тому времени, как мы двинулись дальше по Иорданской долине в Гадару, труппа стала спокойнее и богаче.

XXXIX

Гадара называла себя Афинами Востока. Из этого восточного форпоста вышли циник-сатирик Менипп, философ и поэт Филодем, учеником которого в Италии был Вергилий, и элегик-эпиграмматик Мелеагр.

Елена прочитала поэтическую антологию Мелеагра «Венок», поэтому перед нашим приездом она просветила меня.

«Его темы — любовь и смерть».

'Очень хорошо.'

«И он сравнивает каждого включенного в список поэта с определенным цветком».

Я высказала то, что думала, и она мягко улыбнулась. Любовь и смерть — темы непростые. Чтобы поэты могли их достойно описать, не нужны лепестки мирта и фиалки.

Город возвышался на мысе над богатым и полным жизни ландшафтом, с потрясающими видами как на Палестину, так и на Сирию, на запад через Тивериадское озеро и на север на далекую заснеженную вершину горы Хермон. Неподалеку, процветающие деревни усеивали окрестные склоны, которые были покрыты пышными пастбищами. Вместо голых рыжевато-коричневых холмов, которые мы видели бесконечными холмами в других местах, эта местность была одета зелеными полями и лесами. Вместо одиноких кочевых пастухов мы видели болтливые группы, наблюдающие за более тучными, более пушистыми стадами. Даже солнечный свет казался ярче, оживленный близостью мерцающего присутствия великого озера. Без сомнения, все пастухи и свинопасы на желанном пастбище были заняты сочинением залитых солнцем, изящно элегических од. Если они не могли спать ночью, борясь с метрическими несовершенствами в своих стихах, они всегда могли заставить себя заснуть, подсчитывая свои оболы и драхмы; Я не заметил, чтобы у людей здесь были какие-либо финансовые проблемы.

Как всегда в нашей компании, спор о том, какую пьесу поставить, был яростным; в конце концов, не решившись, Хремес и Филократ, поддерживаемые Грумио, отправились к местному судье. Мы с Еленой

Прогулялись по городу. Мы навели справки о пропавшей девушке Талии, но, как обычно, безрезультатно. Нас это не слишком волновало; мы наслаждались этим коротким временем наедине. Мы обнаружили, что следуем за толпой, спускающейся от акрополя к речной долине внизу.

Судя по всему, здесь было принято, что вечером горожане собирались у реки, купались в её, как говорят, целебных водах, а затем, жалуясь, возвращались обратно в гору за своей ночной дозой развлечений. Даже если купание в реке и избавляло их от боли, последующий подъем по крутому склону в их высокий город, вероятно, снова напрягал суставы, и половина из них, вероятно, простужалась, попав на более прохладный воздух. Тем не менее, если кому-то и приходилось спать, тем более просторнее было на удобных креслах в театре для тех, кто приходил прямо из магазина или офиса, не рискуя здоровьем во время водных процедур.

Мы присоединились к толпе людей в полосатых одеждах и закрученных головных уборах на берегу реки. Елена осторожно окунула туда носок, а я стоял в стороне, с видом римлянина и высокомерия. Вечерний солнечный свет приятно успокаивал. Я с радостью мог бы забыть о своих поисках и навсегда погрузиться в театральную жизнь.

Дальше по берегу я вдруг заметил Филократа; он нас не заметил. Он пил – видимо, вино – из козьего бурдюка. Закончив, он встал, демонстрируя всем женщинам свою фигуру, затем надул бурдюк, обвязал его горлышко и бросил детям, игравшим в воде. Когда они набросились на него, визжа от восторга, Филократ снял тунику, готовясь нырнуть в реку.

их понадобится , чтобы заполнить корзинку!» — хихикнула Елена, заметив, что голый актер не очень-то одарен.

«Размер — это еще не все», — заверил я ее.

«И хорошо!»

Она ухмылялась, а я размышлял, стоит ли мне играть роль деспотичного патриарха и подвергать цензуре то, что она читала, из-за чего приобрела столь низкий вкус к шуткам.

«Маркус, какой-то странный запах. Почему вода в спа всегда воняет?»

«Чтобы заставить вас думать, что они делают вам добро. Кто рассказал вам эту шутку про Паннета?»

«Ага! Ты видел, что Филократ сделал со своим бурдюком?»

«Да. Он не мог убить Гелиодора, если он добр к детям», — саркастически заметил я.

* * *

Мы с Хеленой начали крутой подъём от элегантной набережной к городу, расположенному высоко на хребте. Подъём был тяжёлым, напоминавшим нам обоим о нашем изнурительном штурме Высокого места в Петре.

Отчасти чтобы передохнуть, но всё же из любопытства я остановился, чтобы взглянуть на городскую водопроводную систему. У них был акведук, который доставлял питьевую воду более чем на десять миль из источника к востоку от города; затем он проходил по удивительной подземной системе. Рабочие сняли один из колпаков дымохода для чистки; я наклонился над отверстием и заглянул в глубину, когда голос позади заставил меня резко подпрыгнуть.

«Это очень высокий прыжок, Фалько!»

Это был Грумио.

Елена схватила меня за руку, хотя её вмешательство, вероятно, было излишним. Грумио весело рассмеялся. «Тише!» — предупредил он и, гремя копытами, покатился вниз по склону туда, откуда мы только что пришли.

Мы с Хеленой обменялись ироничными взглядами. Мне пришла в голову мысль: если кто-то упадёт в эти туннели, а выход закроют, даже если он выживет, никто не услышит его крика о помощи. Его тело найдут только тогда, когда оно настолько разложится, что горожане начнут чувствовать себя плохо…

Если бы Грумио был подозреваемым, который не мог объяснить свои передвижения, я бы, наверное, дрожал.

* * *

Мы с Хеленой медленно возвращались в лагерь, охваченные любовью.

Не в первый раз, работая с этой компанией, мы впадаем в панику.

Хремес и остальные слишком долго отсутствовали; Давос отправил Конгрио бродить по городу, стараясь как можно незаметнее выяснить, где они. Когда мы добрались до лагеря, Конгрио прибежал обратно с криком: «Они все заперты!»

«Успокойся». Я схватил его и удержал. «Заперли? За что?»

«Это вина Грумио. Когда они пришли к магистрату, оказалось, что он был в Герасе, когда мы там были; он слышал, как Грумио исполнял свой комический номер. Частью его выступления были оскорбления Гадаринца…» Насколько я помнил, большую часть номера Грумио составляли грубые высказывания в адрес городов Декаполиса.

Вспоминая недавнюю шутку Хелены, нам повезло, что он не упомянул каннеты в связи с интимными частями их напыщенных судей.

Может быть, он никогда не читал тот свиток, который нашла Елена. «Теперь нас всех посадят в тюрьму за клевету», — причитал Конгрио.

Я хотел поужинать. Моей главной реакцией было раздражение. «Если Грумио сказал, что гадаринцы вспыльчивы, обидчивы и лишены чувства юмора, где же клевета? Это, очевидно, правда! В любом случае, это ничто по сравнению с тем, что я слышал от него об Абиле и Диуме».

«Я просто говорю тебе то, что слышал, Фалько».

«И я просто решаю, что мы можем сделать».

«Поднимем шум», — предложил Давос. «Скажем им, что мы намерены предупредить нашего императора о том, как недружелюбно они относятся к невинным посетителям, а потом ударим местного тюремщика дубинкой по голове. А потом бегите со всех ног».

Давос был тем человеком, с которым мне было легко работать. Он хорошо понимал ситуацию и умел практично с ней справляться.

* * *

Мы с ним отправились в город, нарядившись респектабельными предпринимателями. На нас были начищенные до блеска сапоги и тоги из коробки с костюмами. Давос нес лавровый венок для ещё большей изысканности, хотя мне показалось, что это уже перебор.

Мы явились в дом магистрата, удивлённые тем, что могут возникнуть проблемы. Главного сановника не было дома: он был в театре. Затем мы расположились в конце оркестровой кабинки и задержались, чтобы немного отдохнуть, пока спектакль, как оказалось, был очень слабым. Давос пробормотал: «Они хотя бы настроят свои проклятые флейты! Их маски воняют. А нимфы — просто отстой».

Пока мы волновались в сторонке, мне удалось спросить: «Давос, ты

Видели ли вы когда-нибудь, как Филократ надувает пустой бурдюк из-под вина и бросает его в воду, как это любят делать дети? Делать поплавки — это у него привычка?

«Я этого не замечал. Я видел, как это делают клоуны».

Как обычно, то, что казалось точной подсказкой, вызвало больше путаницы, чем прояснило ситуацию.

К счастью, пьесы с сатирами короткие. Несколько переодеваний, пара инсценировок изнасилований, и они уносятся со сцены в своих штанах из козьей кожи.

Наконец наступила пауза, чтобы дать по кругу подносы со сладостями. Воспользовавшись моментом, мы перепрыгнули через яму, чтобы сразиться с выборным простаком, который заточил нашу банду. Он был властным ублюдком. Иногда я теряю веру в демократию. На самом деле, почти всегда.

Времени на споры почти не оставалось: мы слышали грохот бубнов, когда целая толпа танцовщиц с лишним весом готовилась выйти на сцену и поразить публику каким-то хоровым фривольным танцем в прозрачных юбках. После трёх минут быстрых разговоров мы так ничего и не добились от чиновника, и он подал знак охранникам театра, чтобы те нас переместили.

Мы с Давосом ушли по собственному желанию. Мы направились прямо в тюрьму, где подкупили смотрителя половиной наших доходов от представления «Птиц в Скифополе». Предвидя неприятности, мы уже оставили распоряжения моим друзьям, рабочим сцены, загрузить повозки и верблюдов. Организовав побег, мы провели несколько минут на форуме, громко обсуждая наш следующий шаг на восток, в Капитолию, а затем встретились с остальной группой на дороге и поскакали в северном направлении, к Гиппосу.

Мы ехали быстро, проклиная гадаринцев за то, какими бестактными свиньями они себя показали.

Вот вам и Афины Востока!

XL

Гиппос: городок нервный. Впрочем, не такой нервный, как некоторые его посетители.

Он располагался на полпути вдоль восточного берега Тивериадского озера, на вершине холма – открывались прекрасные виды, но было неудобно. Расположение отстояло от озера на значительное расстояние, поблизости не было реки, поэтому воды для хозяйственных нужд было мало. На другом берегу озера лежала Тивериада, город, гораздо более удобно расположенный на уровне берега. Жители Гиппоса ненавидели жителей Тивериады со всей яростью – гораздо более реальной, чем пресловутая вражда между Пеллой и Скифополем, которую мы с трудом заметили.