«Это был легендарный провал из-за соперничества боксеров, канатоходцев и гладиаторов». Я понимал, что, должно быть, чувствовал Теренс.

Мы все выглядели мрачными. Наше положение казалось ужасно похожим. Наши жалкие драмы вряд ли привлекли бы толпу в Герасе, где народ придумал свой собственный изысканно-непристойный праздник – финикийскую Маиуму, – чтобы заполнить любой тихий вечер. К тому же, мы уже видели уличных артистов и знали, что в Герасе можно найти другие развлечения, вдвое более необычные и втрое более шумные, чем наши, за вдвое меньшие деньги.

Вместо того чтобы подумать о нашем затруднительном положении, люди начали разбредаться.

Грумио всё ещё сидел неподалёку. Я разговорился с ним. Как обычно, когда делаешь вид, что ведёшь насыщенную литературную беседу, наши спутники оставили нас в одиночестве. Я расспросил его подробнее о «Пьесе, о которой мы никогда не упоминаем» и быстро обнаружил, что он глубоко разбирается в истории театра. На самом деле, он оказался довольно интересным персонажем.

Грумио было легко проигнорировать. Его круглое лицо можно было принять за признак простоты. Играя тупицу среди двух клоунов, он был вынужден играть второстепенную роль как на сцене, так и за её пределами. На самом деле он был очень умён, не говоря уже о профессионализме. Выпустив его на самостоятельную сцену, без затмевающей его шумной гениальности Транио, я узнал, что он считал себя представителем древнего и благородного ремесла.

«Так как же ты попал в эту ветвь, Грумио?»

«Отчасти наследственность. Я пошёл по стопам отца и деда. Бедность тоже играет свою роль. У нас никогда не было земли; мы не знали других ремесел. Всё, что у нас было — драгоценный дар, которого лишено большинство людей, — это природный ум».

«И благодаря этому можно выжить?»

«Теперь это не так-то просто. Поэтому я и работаю в театральной труппе. Моим предкам никогда не приходилось так страдать. В прежние времена хохотуны были независимы.

Они путешествовали, зарабатывая себе на пропитание разнообразными навыками – ловкостью рук и акробатикой, декламацией, танцами, – но больше всего – искромётным репертуаром шуток. Меня к физическим издевательствам приучил отец, и, конечно же, я унаследовал шестьдесят лет семейных острот. Для меня очень обидно вот так застрять в банде Кримеса и быть привязанным к сценарию.

«Но у тебя это хорошо получается», — сказал я ему.

«Да, но это скучно. Не хватает остроты, чтобы жить, полагаясь на свой ум, придумывать свой ход, импровизировать уместный ответ, отпускать идеальные колкости».

Меня завораживала эта новая сторона деревенского клоуна. Он гораздо вдумчивее изучал своё искусство, чем я предполагал, хотя я сам был виноват, полагая, что раз он дурачится, то это и означает, что он таковым является. Теперь я видел, что Грумио питал истинное почтение к юмору; даже в наших ужасных комедиях он оттачивал своё мастерство, хотя всё время жаждал чего-то лучшего. Для него старые шутки были поистине лучшими.

– особенно если он выдал их в новом обличье.

Эта преданность делу означала, что он был глубокой и скрытной личностью. Он был гораздо больше, чем просто сонным типом, тоскующим по девушкам и выпивке и позволяющим Транио играть ведущую роль как в своей внерабочей жизни, так и в каком-нибудь скучном заговоре. Под этой довольно легковесной маской Грумио был сам себе хозяин.

Остроумное общение — искусство одинокое. Оно требует независимой души.

Работать неформальным стендап-комиком на официальных ужинах, где все сидят за столом, казалось мне изматывающим занятием. Но если бы кто-то мог этим заниматься, я бы подумал, что на сатирика найдётся спрос. Я спросил, почему Грумио пришлось обратиться к менее значимым вещам.

«Никакого вызова. Во времена моего отца или деда всё, что мне было нужно в жизни, — это плащ и ботинки, фляга и стригиль, чашка и нож, чтобы взять с собой

Ужин и небольшой кошелёк для моих заработков. Каждый, кто мог найти средства, с радостью приглашал бы бродячего шутника в гости.

«Похоже на бродячего философа!»

«Циник», — с готовностью согласился он. «Именно. Большинство циников остроумны, а все клоуны циничны. Встретимся на дороге, и кто заметит разницу?»

«Я, надеюсь, тоже! Я хороший римлянин. Я бы сделал крюк в пять миль, чтобы избежать встречи с философом».

Он меня разубедил: «Тебя больше не будут проверять. Ни один клоун больше не сможет этого сделать».

Меня бы выгнали из города, как бородавчатого нищего, бездельники, которые тусуются у водонапорной башни и выдумывают клевету. Теперь каждый хочет быть смешным; всё, на что способны такие, как я, — это льстить им и снабжать их материалом.

Это не для меня; я не буду подхалимом. Мне надоело потакать чужой глупости». В голосе Грумио звучали хриплые нотки. Он искренне ненавидел соперников-любителей, которых высмеивал, искренне сокрушался по поводу упадка своего ремесла.

(Я также заметил его ярую веру в собственную гениальность; клоуны — народ высокомерный.) «Кроме того, — жаловался он, — никакой морали. Новый «юмор», если его можно так назвать, — это чистой воды злобные сплетни. Вместо того чтобы высказывать действительно важные мысли, он теперь с удовольствием повторяет любую непристойную историю, не задумываясь, правда ли она вообще. Более того, выдумывать злобную ложь стало респектабельно. Сегодняшние «шуты» — настоящие нарушители общественного порядка».

Аналогичное обвинение часто предъявляют информаторам. Нас тоже считают аморальными распространителями подслушанной грязи, всезнайками, которые свободно фальсифицируют информацию, если не могут предоставить достоверные факты; преднамеренными мутантами, корыстолюбцами и подстрекателями. Нас даже считают уместным оскорблением, когда называют комиками…

Грумио резко вскочил на ноги. В нём чувствовалось беспокойство, которое я раньше не замечал; возможно, я сам был причиной, обсуждая его работу. Это угнетает многих.

На мгновение мне показалось, что я его расстроил или разозлил. Но затем он довольно любезно помахал рукой и побрел прочь.

* * *

«Что все это было?» — с любопытством спросила Елена, появившись, как обычно, как раз в тот момент, когда я уже предполагал, что она занята своими делами.

«Просто урок истории о клоунах».

Она улыбнулась. Елена Юстина умела заставить задумчивую улыбку вызвать больше вопросов, чем дохлая мышь в ведре молока. «Ох, мужские разговоры!» — прокомментировала она.

Я оперся подбородком и пристально посмотрел на неё. Она, вероятно, слушала, а потом, будучи Хеленой, тоже задумалась. У нас обеих была интуиция на определённые вещи. Меня терзало ощущение, которое она, должно быть, разделяла: где-то был поднят вопрос, который мог быть важным.

XXVII

К нашему всеобщему удивлению, не прошло и часа, как Хремес примчался обратно и объявил, что забронировал театр, да ещё и на следующий вечер. Очевидно, Герасены понятия не имели о честности. Хремес и Давос как раз требовали внимания от менеджера по бронированию, когда этот мошенник получил отмену, так что за пресловутую небольшую плату нам разрешили занять свободное место, не говоря уже о том, кто ещё ждал нас в городе.

«Здесь любят лёгкую жизнь», — сказал нам Чремс. «Букер хотел быть уверен только в том, что мы заплатим ему за подсластитель». Он рассказал нам, какова была сумма взятки, и некоторые из нас посчитали, что выгоднее сейчас же уехать из Герасы и сыграть «Арбитраж» перед стадом овец кочевника.

«Вот почему другая труппа упаковала свои ловушки?»

Хремс выглядел раздосадованным, что мы жалуемся после его триумфа. «По моим данным, нет. Это был грязный цирковой номер».

Видимо, они справились, когда их главный трапецеидальный гимнаст упал и остался парализованным, а когда их дрессированный медведь простудился...

«Они потеряли самообладание», — резко вмешался Транио. «То же самое может случиться и с нами, когда все группы, прибывшие сюда раньше нас, узнают, как мы проскочили без очереди, и начнут нас искать!»

«Мы покажем городу что-нибудь стоящее, а потом быстро улетим»,

Хремес ответил небрежным тоном, который ясно показывал, как часто труппа в спешке покидала свои места.

«Скажи это команде тяжелоатлетов Херсонеса Таврического!» — пробормотал Транио.

Тем не менее, когда вы думаете, что собираетесь заработать немного денег, никто не хочет быть слишком этичным.

* * *

У нас был вечер, полный решимости. Мы были воодушевлены перспективой работы.

Завтра мы собрали еду, поели всей компанией и разошлись. Те, у кого были деньги, могли потратить их на посещение классической греческой трагедии в исполнении крайне мрачной труппы из Киликии. Мы с Еленой были не в настроении. Она неторопливо поговорила с девушками из оркестра, пока я пытался улучшить сцены в «Третейском суде» , которые, по моему мнению, великий Менандр оставил немного грубоватыми.

Во время нашего визита нужно было кое-что сделать, и эта ночь казалась подходящей. Мне нужно было срочно поговорить с тамбуристкой Ионой, но я видел её среди группы, к которой только что присоединилась Елена. Тогда я понял, что Елена, вероятно, пытается устроить тайную встречу. Я одобрил. Если Елена убедит девушку заговорить, это может обойтись дешевле, чем если бы Иона выложила мне всю историю.

Девушки не подкупают друг друга ради сплетен, весело уверяла я себя.

Вместо этого я обратил внимание на пропавшую артистку Талии. Хремес уже сказал мне, что ему удалось выяснить, что директор театра ничего не знает о водных органистах. Это, по сути, положило конец моим поискам в этом городе. Водный орган – это то, что не пропустишь, если вдруг окажешься в городе; помимо того, что он размером с небольшую комнату, избежать его шума невозможно. Я чувствовал, что Софрона – это то, что нужно забыть, хотя и был готов сделать вид, что перепроверил, пройдясь по форуму и спросив, не знает ли кто-нибудь торговца по имени Хабиб, который был в Риме.

Муса сказал, что пойдёт со мной. Он хотел посетить набатейский храм. После вынужденного заплыва в Бостре я не был готов отпустить его одного, поэтому мы объединились.

Когда мы отправлялись в путь, мы заметили Грумио, стоящего на бочке на углу улицы.

«Что это, Грумио, нашел старые шутки на продажу?»

Он только начал болтать, как уже собралась толпа, выглядевшая весьма почтительно. Он ухмыльнулся. «Решил попробовать отбить взятку, которую пришлось дать Хремесу за театр!»

Он был хорош. Мы с Мусой какое-то время наблюдали за ним, смеясь вместе со зрителями. Он жонглировал кольцами и мячами, а затем показывал потрясающие фокусы. Даже в городе, полном акробатов и фокусников, его талант был выдающимся. Мы пожелали ему удачи, но нам было жаль уходить. К тому времени даже другие артисты покинули свои площадки, чтобы присоединиться к нему.

завороженная публика.

* * *

Ночь выдалась чудесная. Мягкий климат Герасы – её главная роскошь. Мы с Мусой с удовольствием прогулялись, осматривая достопримечательности, прежде чем заняться настоящими делами. Мы чувствовали себя свободными людьми, не ищущими ни разврата, ни даже неприятностей, а наслаждающимися чувством освобождения. Мы тихо выпили. Я купил несколько подарков домой. Мы разглядывали рынки, женщин и киоски с едой. Мы шлёпали ослов, проверяли фонтаны, спасали детей от колёс телеги, были вежливы со старушками, придумывали дорогу для заблудившихся, которые принимали нас за местных, и в целом чувствовали себя как дома.

К северу от старого города, в месте, которое планировалось как центр разрастающегося нового мегаполиса, мы обнаружили группу храмов, среди которых выделялось впечатляющее святилище Артемиды, богини предков этих мест. Вокруг некоторых из двенадцати эффектных коринфских колонн стояли леса – обычное дело для Герасы.

Рядом находился храм Диониса. Внутри него, поскольку, по-видимому, Дионис и Душара могли быть объединены принудительно, набатейские жрецы обосновались в анклаве. Мы познакомились с ними, а затем я помчался навести справки о девушке Талии, наказав Мусе не покидать святилище без меня.

Расследования оказались безрезультатными. Никто не слышал ни о Софроне, ни о Хабибе; большинство утверждали, что сами здесь чужие. Когда мои ноги наскучили, я вернулся в храм. Муса всё ещё болтал, поэтому я помахал ему и опустился отдохнуть в уютном ионическом портике. Учитывая внезапность его отъезда из Петры вместе с нами, Муса мог передать домой довольно срочные сообщения: семье, собратьям-жрецам в Садовом Храме на склоне горы, а возможно, и Брату. Меня самого терзало чувство вины: пора было сообщить матери, что я жив; Муса мог оказаться в той же беде. Возможно, он искал посланника, пока мы были в Бостре, но если и так, я ни разу не видел, чтобы он это делал. Вероятно, это был его первый шанс. Поэтому я позволил ему выговориться.

Когда прислужники пришли зажечь храмовые светильники, мы оба поняли, что потеряли всякое чувство времени. Муса оторвался от своих собратьев.

Набатеи. Он подошёл и присел рядом со мной. Мне показалось, что он о чём-то задумался.

«Всё в порядке?» — спросил я нейтральным тоном.

«О да». Ему нравилась эта таинственность.

Муса натянул платок на лицо и сложил руки. Мы оба смотрели на территорию храма. Как и любое другое святилище, этот теменос был полон набожных старушек, которым пора бы сидеть дома с кружечкой крепкого пунша, мошенников, продающих религиозные статуэтки, и мужчин, высматривающих туристов, которые могли бы заплатить за ночь с их сестрами. Мирная картина.

Я сидел на ступенях храма. Я поменял позу, чтобы смотреть на Мусу более прямо. Под его официальным одеянием я видел только его глаза, но они казались честными и умными. Женщине этот тёмный, непроницаемый взгляд мог бы показаться романтичным. Я судил о нём по поведению. Я видел в нём человека худощавого, жёсткого, по-своему прямолинейного, хотя, когда Муса начал отстраняться, я вспомнил, что он пошёл с нами, думая, что так приказал Брат.