«Туда». Значит, никто не был пьян. Давос понял, о чём я думаю. Если кто-то и подставил набатейцу подножку, то, кто бы это ни был, он был намеренно спровоцирован падением.

«Каково ваше мнение о Транио и Грумио?» — задумчиво спросил я.

«Безумная парочка. Но это обычное дело. Остроумие на сцене всю ночь делает клоунов непредсказуемыми. Кто их может винить, когда слушаешь стандартные шутки драматургов?» Пожав плечами, я принял профессиональное оскорбление, как и положено. «Большинство клоунов слишком часто падали с лестницы». Сценический трюк, видимо. Должно быть, я выглядел озадаченным; Давос перевел:

«Головы помяты, не все на месте».

«Наши двое кажутся достаточно сообразительными», — проворчал я.

«Достаточно умен, чтобы создавать проблемы», — согласился он.

«Дойдут ли они до убийства?»

«Ты следователь, Фалько. Ты мне и расскажешь».

«Кто сказал, что я следователь?»

«Фригия упомянула об этом».

«Сделай одолжение, не передавай эту новость дальше! Болтовня мне не поможет». В этой компании не было никакой возможности задавать вопросы без лишнего шума. Никто не умел держать язык за зубами и не мешал тебе говорить. «Вы с Фригией близки?»

«Я знаю эту прекрасную старую палку уже двадцать лет, если вы это имеете в виду».

За огнём я чувствовал, что Елена Юстина с любопытством наблюдает за ним. Позже, понаблюдав за ним здесь, эта интуитивная девушка скажет мне, был ли Давос когда-то любовником Фригии, является ли он им сейчас или просто хотел им быть. Он говорил с уверенностью старого знакомого, члена труппы, заслужившего право советоваться с новичком.

«Она рассказала мне, как ее попросили сыграть Медею в Эпидавре».

«Ах, это!» — тихо прокомментировал он с мягкой улыбкой.

«Ты знал её тогда?» В ответ на мой вопрос он кивнул. Это было

Своего рода ответ – тот самый простой ответ, который заводит в тупик. Я обратился к нему напрямую: «А как насчёт Гелиодора, Давос? Как давно вы его знали?»

«Слишком долго!» Я подождал, и он добавил более сдержанно: «Пять или шесть сезонов».

Хремес подобрал его на юге Италии. Он знал пару букв алфавита; казалось, идеально подходил для этой работы». На этот раз я проигнорировал стрелку.

«Вы не ладили?»

«Правда?» Он не был агрессивным, просто скрытным. Агрессивность, основанная на таких простых мотивах, как чувство вины и страх, понять легче. Скрытность может иметь множество объяснений, включая простое: Давос был вежливым человеком. Однако я не приписывал его сдержанность простому такту.

«Он просто был ужасным писателем или это было что-то личное?»

«Он был чертовски ужасным писателем, и я терпеть не мог этого урода».

«Есть ли какая-то причина?»

«Много!» Внезапно Давос потерял терпение. Он встал, оставляя нас. Но привычка произносить прощальные речи взяла верх: «Кто-нибудь, несомненно, шепнет вам, если ещё не сказал: я только что сказал Хремесу, что этот человек — смутьян и что его следует выгнать из компании». Давос имел вес; это имело значение. Однако это было ещё не всё. «В Петре я поставил Хремесу ультиматум: либо он бросает Гелиодора, либо теряет меня».

Удивленный, я сумел выдавить: «И каково было его решение?»

«Он не принял никакого решения». Презрение в его тоне говорило о том, что если Давос и ненавидел драматурга, то мнение о его управляющем было почти таким же низким. «Единственный раз в жизни Хремес сделал выбор, когда женился на Фригии, и она сама организовала этот выбор в силу обстоятельств».

Боясь, что я спрошу, Елена пнула меня. Она была высокой девушкой с впечатляюще длинными ногами. Взгляд на её изящную лодыжку вызвал у меня дрожь, которой я в тот момент не мог насладиться как следует. Предупреждение было излишним. Я достаточно долго был информатором; я распознал намёк, но всё равно задал вопрос: «Это, как я понимаю, тёмный намёк на нежелательную беременность? У Хремиса и Фригии сейчас нет детей, так что, полагаю, ребёнок умер?» Давос молча скривил губы, словно

неохотно признавая эту историю. «Оставить Фригию прикованной к Хремесу, по-видимому, без всякой причины? Знал ли об этом Гелиодор?»

«Он знал». Полный собственного гнева, Давос узнал мой. Он ответил кратко, предоставив мне самому додумывать неприятное продолжение.

«Полагаю, он использовал это, чтобы подразнить людей, причастных к этому, в своей обычной дружеской манере?»

«Да. Он вонзал нож в них обоих при каждой возможности».

Мне не нужно было вдаваться в подробности, но я попытался оказать давление на Давоса: «Он изводил Хремса по поводу брака, о котором тот сожалеет…»

* * *

«Кремес знает, что это было лучшее, что он когда-либо делал».

«И мучила Фригию из-за неудачного брака, упущенного шанса в Эпидавре и, возможно, из-за потерянного ребенка?»

«Над всем этим», — ответил Давос, возможно, более сдержанно.

«Он звучит злобно. Неудивительно, что ты хотел, чтобы Кримес от него избавился».

Как только я это произнес, я понял, что это можно истолковать как предположение, что Хремес утопил драматурга. Давос понял намёк, но лишь мрачно улыбнулся. У меня было предчувствие, что если Хремеса когда-нибудь обвинят, Давос с радостью будет стоять в стороне и доведёт его до суда – независимо от того, было ли обвинение справедливым или нет.

Елена, всегда быстро смягчавшая обиды, вмешалась: «Давос, если Гелиодор всегда так больно ранил людей, наверняка у управляющего компанией был веский повод — и личный мотив — уволить его, когда вы об этом попросили?»

«Кремес не способен принимать решения, даже если они лёгкие. Это, — серьёзно сказал Давос Хелене, — было трудно».

Прежде чем мы успели спросить его почему, он покинул палатку.

XXI

Я начал видеть картину: Хремес, Фригия, и сам Давос, вписанный в образ старого друга, оплакивавшего их ошибки и свои собственные упущенные возможности. Когда Елена перехватила мой взгляд, я спросил её:

'Что вы думаете?'

«Он не причастен», — медленно ответила она. «Думаю, в прошлом он значил для Фригии больше, чем сейчас, но, вероятно, это было давно. Прожив с ней и Хремесом двадцать лет, он стал просто критичным, но преданным другом».

Елена подогревала для меня мёд. Она встала и сняла его с огня. Я взял стакан, уселся поудобнее и ободряюще улыбнулся Мусе. Некоторое время мы молчали. Мы сидели тесной группой, обдумывая произошедшее.

Я заметил перемену в атмосфере. Как только Давос вышел из шатра, Муса расслабился. Он стал вести себя более открыто. Вместо того чтобы жаться под одеялом, он провёл руками по волосам, которые начали сохнуть и нелепо завиваться на концах. Это придавало ему юный вид. Его тёмные глаза выражали задумчивость; сам факт того, что я мог разглядеть выражение его лица, говорил о перемене в нём.

Я понял, в чём дело. Я видел, как Елена ухаживала за ним, словно он был нашим, а он принимал её тревожные знаки внимания без малейшей тени прежней настороженности. Правда была очевидна. Мы были вместе уже пару недель. Случилось худшее: к семье присоединился этот проклятый набатейский прихлебатель.

«Фалько», — сказал он. Я не помнил, чтобы он раньше обращался ко мне по имени.

Я кивнул ему. В этом не было ничего недружелюбного. Он ещё не достиг того уровня отвращения, который я приберегал для своих кровных родственников.

«Расскажите нам, что случилось», — пробормотала Хелена. Разговор велся тихо, словно мы боялись, что за нами могут скрываться какие-то люди.

снаружи палатки. Это казалось маловероятным: ночь всё равно была грязной.

«Это была нелепая экспедиция, плохо продуманная и плохо спланированная». Судя по всему, Муса считал свою весёлую ночь в городе каким-то военным манёвром. «Люди не взяли достаточно факелов, а те, что были, угасла от сырости».

«Кто тебя попросил идти на эту попойку?» — вмешался я.

Муса вспомнил: «Транио, я думаю».

«Я так и думал!» Транио не был моим главным подозреваемым — или, по крайней мере, пока, потому что у меня не было доказательств, — но он был первым кандидатом на роль зачинщика беспорядков.

«Почему ты согласился пойти?» — спросила Елена.

Он одарил её ошеломляющей улыбкой; её лицо раскололось пополам. «Я думал, вы с Фалько поссоритесь из-за пьесы». Это была первая шутка Музы: направленная в мой адрес.

«Мы никогда не ссоримся!» — прорычал я.

«Тогда прошу прощения!» — сказал он с вежливой неискренностью человека, который делил с нами палатку и знал правду.

«Расскажите нам об аварии!» — с улыбкой попросила его Елена.

Священник тоже улыбнулся, более лукаво, чем мы привыкли, но тут же напрягся, рассказывая свою историю. «Идти было трудно. Мы спотыкались, опустив головы. Люди роптали, но никто не хотел предлагать повернуть назад. Когда мы оказались на возвышении цистерны, я почувствовал, как меня кто-то толкнул, вот так…» Он внезапно сильно ударил меня ладонью по пояснице. Я напряг икры, чтобы не упасть в огонь; он толкнул меня довольно сильно. «Я упал со стены…»

«Юпитер! И, конечно же, ты не умеешь плавать!»

Не умея плавать, я с ужасом смотрел на его затруднительное положение. Однако в тёмных глазах Мусы читалось веселье. «Почему ты так думаешь?»

«Это казалось разумным выводом, учитывая, что вы живете в пустынной цитадели.

–'

Он неодобрительно поднял бровь, словно я сказал что-то глупое. «У нас в Петре есть цистерны с водой. Маленькие мальчики всегда играют в них. Я умею плавать».

«А!» Это спасло ему жизнь. Но кто-то другой, должно быть, совершил ту же ошибку, что и я.

«Однако было очень темно, — продолжал Муса своим лёгким, непринуждённым тоном. — Я испугался. Холодная вода заставила меня задохнуться и затаить дыхание. Я не видел, куда выбраться. Мне было страшно». Его признание было откровенным и прямым, как и всё, что он говорил или делал. «Я чувствовал, что вода подо мной глубокая. Казалось, она во много раз глубже человеческого роста. Как только я смог дышать, я громко закричал».

Елена сердито нахмурилась. «Это ужасно! Тебе кто-нибудь помог?»

«Давос быстро нашёл способ спуститься к воде. Он выкрикивал указания мне и остальным. Он был, кажется…» Муса искал нужное слово по-гречески. «Компетентен. Потом подошли все – клоуны, рабочие сцены, Конгрио. Руки вытащили меня. Не знаю, чьи руки». Это ничего не значило. Как только станет очевидно, что он не утонул и будет спасён, тот, кто сбросил Мусу в воду, должен был помочь ему выбраться обратно, чтобы замести следы.

«Важна рука, которая тебя туда толкнула». Я размышлял о списке подозреваемых и пытался представить, кто чем занимался в темноте на набережной. «Ты не упомянул Хрема и Филократа».

Они были с вами?

'Нет.'

«Похоже, мы можем исключить Давоса из числа подозреваемых, но будем открыты ко всем остальным. Знаете ли вы, кто шёл к вам ближе всего до этого?»

«Не уверен. Я думал, это были «Близнецы». Некоторое время назад я разговаривал с расклейщиком, Конгрио. Но он отстал. Из-за высоты дорожки и ветра все замедлили шаг и растянулись. Фигуры можно было разглядеть, хотя и не было понятно, кто это».

«Вы шли гуськом?»

«Нет. Я был один, остальные шли группами. Тропа была достаточно широкой; она казалась опасной только потому, что была высокой, тёмной и скользкой из-за дождя». Когда Муса всё же говорил, он был чрезвычайно точен, умный человек, говорящий на чужом языке. И человек, полный осторожности.

Немногие из тех, кому чудом удалось избежать смерти, сохраняют такое спокойствие.

Наступила небольшая пауза. Как обычно, Хелена задала самый каверзный вопрос: «Мусу намеренно столкнули в водохранилище. Так что…»

«Почему?» — мягко спросила она. — «Он стал мишенью?»

Муса ответил на это точно: «Люди думают, что я видел человека, убившего предыдущего драматурга». Я почувствовал лёгкое раздражение. Его фразы звучали так, будто быть просто драматургом было опасно.

Я медленно обдумал это предложение. «Мы никогда никому этого не говорили. Я всегда называю тебя переводчиком».

«Возможно, тот, кто расклеивал афиши, подслушал наш вчерашний разговор», — сказал Муса. Мне понравилось, как он мыслит. Он, как и я, заметил, что Конгрио подкрался слишком близко, и уже отметил его как подозрительного.

«Или он мог рассказать кому-то еще то, что подслушал», — тихо выругался я.

«Если мое легкомысленное предложение сделать из тебя приманку стало причиной этого несчастного случая, я прошу прощения, Муса».

«Люди и так относились к нам с подозрением», — возразила Хелена. «Я знаю, что о нас троих ходит множество слухов».

«Одно можно сказать наверняка, — сказал я. — Похоже, мы заставили убийцу драматурга нервничать, просто присоединившись к этой группе».

«Он был там», — мрачно подтвердил Муса. «Я знал, что он там, на насыпи надо мной».

«Как это было?»

«Когда я впервые упал в воду, никто, казалось, не услышал всплеска. Я быстро погрузился, а затем всплыл на поверхность. Я пытался отдышаться; сначала я не мог кричать. На мгновение я почувствовал себя совершенно одиноким. Голоса других людей доносились издалека. Я слышал, как они удалялись, становясь всё слабее». Он замолчал, глядя в огонь. Елена взяла меня за руку; как и я, она разделяла с Мусой ужасный момент одиночества, когда он боролся за жизнь в чёрных водах водохранилища, в то время как большинство его товарищей продолжали, не обращая на это внимания.

Лицо Мусы оставалось бесстрастным. Всё его тело было неподвижно. Он не кричал и не выкрикивал диких угроз о своих будущих действиях. Только его тон ясно говорил нам, что убийце драматурга следует опасаться новой встречи с ним. «Он здесь», — сказал Муса. «Среди голосов, уходящих в темноту, один мужчина начал насвистывать».

Точно такой же, как тот человек, чей свист он слышал, спускаясь с Высокого Места.

* * *

«Прости, Муса», — я снова извинился и был немногословен. «Мне следовало это предвидеть».

«Я должен был защитить тебя».