Фригия была довольно пожилой исполнительницей главной женской роли в труппе. Она была высокой, худощавой и откровенно озлобленной. На вид ей было за пятьдесят, но нас все уверяли, что, выходя на сцену, она легко убедит публику в том, что она шестнадцатилетняя красавица. Они очень подчеркивали, что Фригия действительно умеет играть, и это заставляло меня нервничать из-за таланта остальных.

«Почему Кримес её ненавидит?» — подумал я. «Если она хороша на сцене, она должна быть ценным приобретением для его труппы».

Елена выглядела угрюмой. «Он мужчина, а она хорошая. Естественно, он возмущается».

«В любом случае, я так понимаю, он всегда жаждет чего-то более гламурного».

«Ну, это объяснило бы, если бы его нашли в бассейне, и

мы слышали, как Фригия заманивала его в гору». Гелиодору это казалось неважным.

Но что-то в Хремесе всегда меня беспокоило. Я думал о нём больше. «Хремес сам играет роли надоедливых стариков…»

«Сутенёры, отцы и призраки», — подтвердила Хелена. Это не помогло.

Я сдался и попытался рассмотреть других актёров. «Главного юношу зовут Филократ. Хотя, если присмотреться, он не такой уж и юный; на самом деле, он немного скрипит. Он берёт на себя военнопленных, городских парней и одну из главных пар близнецов в каждом фарсе, где есть эта жуткая шутка с путаницей личностей».

Резюме Хелены было быстрым: «Красивый придурок-дилетант!»

«Он тоже не мой избранный собеседник за ужином», – признался я. Мы обменялись парой слов однажды, когда Филократ наблюдал, как я пытаюсь загнать своего быка в угол, чтобы запрячь его. Слова прозвучали спокойно, учитывая обстоятельства: я попросил его о помощи, а он высокомерно отказался. Я понял, что в этом нет ничего личного; Филократ считал себя выше хлопот, которые могли бы привести к пинкам в голень или испачканному плащу. Он был одним из первых в нашем списке для дальнейшего расследования, когда мы могли бы выдержать целый час невыносимого высокомерия. «Не знаю, кого он ненавидит, но он влюблен в себя. Надо будет выяснить, как он ладил с Гелиодором. А потом ещё Давос».

«Противоположный тип, — сказала Елена. — Грубоватый, жёсткий профессионал. Я пыталась с ним поговорить, но он неразговорчив, подозрителен к незнакомцам и, кажется, отталкивает женщин. Он играет второго мужчину — хвастается солдатами и всё такое. Думаю, он хорош — умеет стильно разгуливать. И если бы Гелиодор был обузой как писатель, Давос бы не стал этого делать».

«Тогда я буду осторожен! Но убьёт ли он этого человека? Давос, может, и презирал его работу, но кого же сажают в бассейн за плохую литературу?» — Елена многозначительно рассмеялась надо мной.

«Мне больше по душе Давос», — проворчала она, досадуя на себя за свою нелогичность. В каком-то смысле я с ней соглашалась и хотела, чтобы Давос был невиновен. Судя по тому, что я знала о Судьбе, это, вероятно, поставило беднягу Давоса во главу списка подозреваемых.

«Далее у нас идут клоуны Транио и Грумио».

«Маркус, мне трудно увидеть разницу между этими двумя понятиями».

«Тебе не положено этого делать. В пьесах, где есть пара молодых мастеров, которые

близнецы, эти двое играют своих нахальных слуг – тоже одинаковые».

Мы оба замолчали. Было опасно рассматривать их как пару. Они не были близнецами, они даже не были братьями. И всё же из всей компании они, казалось, были наиболее склонны переносить свои сценические роли в обычную жизнь. Мы видели, как они вместе резвились на верблюдах, подшучивая друг над другом. (На верблюде это было легко сделать, ведь верблюд и без приглашения создаст вам проблемы.) Они ходили тандемом. Они были одинаково стройного телосложения…

Недовес и лёгкая походка. Рост немного не тот. Чуть повыше, Транио, казалось, играл роль хвастуна, городского остряка-всезнайку; его, по всей видимости, дружку Грумио приходилось довольствоваться ролью сельского клоуна, мишенью для изощрённых шуток остальных актёров. Даже не зная их близко, я понимал, что Грумио это может надоесть. Но если так, то, наверное, он скорее прибьёт Транио, чем задушит или утопит драматурга?

«Достаточно ли умен этот умник, чтобы избежать наказания за убийство? Действительно ли он настолько умен, как ему нравится думать? И может ли этот тупица быть таким глупым, каким кажется?»

Елена проигнорировала мою риторику. Я списал это на то, что только сенаторы...

У сыновей есть наставники по риторике; дочерям нужно только знать, как обвести вокруг пальца сенаторов, за которых они выйдут замуж, и массажистов из бани, которые, скорее всего, станут отцами сыновей этих сенаторов.

Мне было кисло. Интеллектуальная диета из «Девушки с Андроса», затем «Девушки с Самоса», а потом «Девушки с Перинфа» не способствовала развитию жизнерадостного темперамента. Эта напыщенная чушь могла бы понравиться холостякам, которые спрашивают у девушки, откуда она родом, но я отошёл от этого два года назад, когда меня решила подцепить некая девушка из Рима.

Елена мягко улыбнулась. Она всегда знала, о чём я думаю. «Ну, это мужчины. Особого мотива там нет. Так что, возможно, убийца, о котором мы слышали, действовал на кого-то другого. Может, пересмотреть версию о женщинах?»

«Я всегда буду думать о женщинах!»

«Будьте серьезны».

«О, я был... Ну, мы думали о Фригии», — я вольно потянулся.

«Остается еще подслушивающая горничная».

«Поверьте, вы разглядите красавицу за барной стойкой!» — парировала Елена. Вряд ли это была моя вина. Даже для холостяка, которому пришлось перестать спрашивать незнакомых женщин, откуда они родом, эту красавицу невозможно было не заметить.

Её звали Биррия. Биррия была по-настоящему молода. Её внешность выдержала бы самый пристальный взгляд: идеальная кожа, фигура, достойная восхищения, мягкий характер, огромные, восхитительные глаза…

«Возможно, Биррия хотела, чтобы Гелиодор дал ей более удачные реплики?»

— без всякого восторга поинтересовалась Елена.

«Если Биррии нужно кого-то убить, то это, очевидно, Фригия. Это обеспечило бы ей хорошие роли».

Из прочитанного я знала, что в пьесах, где едва ли может быть одна хорошая женская роль, Биррии должно быть везение, чтобы найти себе роль со словами. Фригия отбирала всё, что там было, а юной красавице оставалось лишь с тоской наблюдать. Фригия была женой режиссёра, поэтому главные роли по праву принадлежали ей, но мы все знали, кто должен быть главной героиней.

Справедливости не было.

«Ввиду того, как вы все так пристально смотрите на меня, — ледяным тоном произнесла моя возлюбленная, — я не удивлюсь, если Фригия захочет, чтобы Биррию убрали!»

Я все еще искал мотив смерти драматурга, хотя, если бы я знал, сколько времени мне понадобится на это, я бы сразу же сдался.

«Биррия не убивала Гелиодора, но ее привлекательная внешность вполне могла вызвать сильные чувства среди мужчин, а там кто знает?»

«Осмелюсь сказать, что вы будете внимательно изучать Биррию», — сказала Елена.

Я проигнорировал насмешку. «Как думаешь, Биррия мог охотиться за писцом?»

«Вряд ли!» — фыркнула Елена. «Если бы Гелиодор был таким отвратительным, как все говорят. В любом случае, твоя прекрасная Биррия могла бы выбрать гранаты, не трогая его. Но почему бы тебе не спросить её?»

«Я так и сделаю».

«Я уверен, что так и будет!»

У меня не было настроения для ссоры. Мы уже зашли в разговоре настолько далеко, насколько это было возможно, поэтому я решил оставить расследование и улёгся на спину вздремнуть.

Елена, обладавшая вежливыми манерами, вспомнила нашего набатейского священника. Он

Он сидел с нами, соблюдая полную тишину — это было его обычным делом. Возможно, сдержанность была частью его религии; для меня это было бы тяжёлой дисциплиной.

«Муса, ты видел, как убийца спускался с горы. Есть ли в этой группе путников кто-нибудь, кого ты узнаёшь?»

Она не знала, что я уже спрашивал его, хотя должна была догадаться. Муса всё равно вежливо ответил ей: «Он был в шляпе, госпожа».

«Нам придется об этом позаботиться», — ответила Елена с некоторой серьезностью.

Я усмехнулся ему, озаренный коварной возможностью. «Если мы не сможем разгадать эту загадку, мы могли бы устроить ловушку. Мы могли бы сообщить, что Муса видел убийцу, намекнуть, что Муса собирается официально его опознать, а потом мы с тобой, Елена, могли бы сесть за камень и посмотреть, кто придёт – в шляпе или без – чтобы заткнуть Мусу».

Муса воспринял это предложение так же спокойно, как и всегда, без страха и энтузиазма.

Через несколько минут кто-то действительно пришел, но это был всего лишь расклейщик афиш компании.

XV

Мы с Хеленой украдкой переглянулись. Мы совсем забыли об этом. Он был в Петре и должен был быть включён в наш список подозреваемых.

Что-то подсказывало нам, что быть забытым – его постоянная роль. Постоянное игнорирование могло дать ему мотив на что угодно. Но, возможно, он смирился с этим. Часто именно те, кто заслуживают большего , считают, что заслуживают большего.

Те, кому не хватает, ничего другого от жизни и не ждут.

Вот такой был наш гость – жалкий тип. Он появился из-за угла нашей палатки очень тихо. Он мог прятаться там уже целую вечность. Интересно, сколько он успел подслушать?

«Привет! Присоединяйтесь к нам. Разве Хремес не говорил мне, что вас зовут Конгрио?»

У Конгрио была светлая кожа, покрытая веснушками, тонкие прямые волосы и робкий взгляд. Он никогда не был высоким, и его хрупкое, тщедушное тело сгорбилось под бременем несоответствия. Всё в нём говорило о бедственной жизни. Если он не был рабом сейчас, то, вероятно, когда-то им был, и какое бы существование он ни вырывал для себя в эти дни, оно не могло быть намного лучше. Быть слугой среди людей без постоянного дохода хуже, чем плен на ферме богатого землевладельца. Никого здесь не волновало, ест Конгрио или голодает; он был ничьей собственностью, поэтому никто не беспокоился, если он страдал.

Он подошел ближе, словно унылая личинка, которая заставляет вас чувствовать себя грубым, если вы его игнорируете, или покровительственным, если вы пытаетесь быть общительным.

«Ты записываешь рекламу на счёт, да? Я Фалько, новый драматург, работающий по найму. Я ищу людей, которые умеют читать и писать, на случай, если мне понадобится помощь с адаптациями».

«Я не умею писать», — резко сказал мне Конгрио. «Хремес даёт мне восковую табличку; я просто копирую её».

«Вы играете в спектаклях?»

«Нет. Но я могу мечтать!» — добавил он с вызовом, видимо, не без чувства

самоиронии.

Елена улыбнулась ему: «Что мы можем для вас сделать?»

«Грумио и Транио вернулись из города с бурдюком вина. Они попросили меня спросить, не хочешь ли ты присоединиться к ним», — обращался он ко мне.

Я уже собирался спать, но напустил на себя заинтересованный вид. «Звучит как будто здесь можно приятно провести вечер?»

«Только если вы хотите, чтобы караван-сарай всю ночь не спал, а завтра вам будет жалко», — откровенно посоветовал Конгрио.

Елена бросила на меня взгляд, словно недоумевая, как близнецы, городские и деревенские, так легко определили, кто из нашей компании дегенерат. Но мне не требовалось её разрешения – по крайней мере, когда это был хороший повод задать вопросы о Гелиодоре – и я отправился позорить себя. Муса остался с Еленой. Я так и не удосужился спросить его, но, судя по всему, наша набатейская тень не была пьяницей.

Конгрио, казалось, шёл в том же направлении, что и я, но потом свернул. «Не хочешь выпить?» — крикнул я ему вслед.

«Не с этой парой!» — ответил он, исчезая за повозкой.

На первый взгляд, он говорил как человек с более развитой манерой общения, но я уловил в его голосе агрессивный подтекст. Проще всего было бы объяснить, что они его просто унижали. Но, возможно, дело было не только в этом. Мне придётся внимательно изучить этот плакат.

В задумчивости я направился к палатке Близнецов.

XVI

Грумио и Транио разбили незамысловатый бивуак, стандартный для нашего ветхого лагеря. Они накинули тент на колья, оставив одну длинную сторону открытой, чтобы видеть, кто проходит мимо (и при этом грубо комментировать). Я заметил, что они позаботились повесить занавеску посередине своего убежища, разделив его на две чёткие половины. Они были одинаково неопрятны, так что это не могло быть связано с их ссорой из-за уборки; это скорее намекало на их отчуждённость.

При спокойном осмотре на досуге они нисколько не походили друг на друга. Грумио,

«Деревенский» близнец, игравший беглых рабов и идиотов, обладал приятным характером, пухлым лицом и прямыми волосами, ниспадавшими ровно от макушки. У Транио, более высокого «горожанина», волосы были коротко подстрижены сзади и зачёсаны вперёд.

Черты его лица были резкими, а голос говорил так, будто он был саркастическим врагом.

У них обоих были темные, проницательные глаза, которыми они критически смотрели на мир.

«Спасибо за приглашение! Конгрио отказался приехать», — сразу сказал я, словно предполагая, что и автора плаката тоже пригласили.

Транио, тот самый, что играл хвастливого слугу солдата, налил мне полную чашу вина с преувеличенной торжественностью. «Это же Конгрио! Он любит дуться – как и все мы. Из чего можно сразу заключить, что под фальшивым благодушием в нашей весёлой компании кипят гневные эмоции».

«Я так и понял». Я взял напиток и присоединился к ним, отдыхая на мешках с костюмами у дорожки, которая проходила через наш лагерь. «Почти первое, что нам с Хеленой сказали, было то, что Хремес ненавидит свою жену, а она ненавидит его».

«Он, должно быть, сам это признал», — многозначительно сказал Транио. «Они действительно делают из этого большое событие».

«Не правда ли? Фригия открыто сокрушается, что он лишил её славы.

А Хелена считает, что Хремес часто отходит от очага. Так что

Жена гонится за лавровым венком, а муж хочет сделать чучело лирника…'