«Разве не все мы такие? Ничего особенного», — заверил меня Хремес.

«Тебе понравится!» — пробормотала Елена.

Актёр-менеджер похлопал меня по руке. «Слушай, Фалько, если Гелиодор смог с этой работой, то любой сможет!» Именно такое предложение о карьере я и искал. Однако сопротивляться было поздно. Хремс поднял кулак в знак приветствия и воскликнул:

«Добро пожаловать в компанию!»

Я предпринял последнюю попытку выпутаться из этой безумной выходки. «Мне всё ещё нужно найти пропавшего. Сомневаюсь, что ты идёшь туда, куда мне нужно…»

«Мы отправляемся», — многозначительно произнёс Хремес, — «туда, где обитающее в пустыне население едва ли осознаёт своё изысканное греческое наследие и давно нуждается в строительстве постоянного театра, но где основатели их жалких эллинских городов, по крайней мере, предоставили им зрительные залы, которыми разрешено пользоваться представителям драматического искусства. Мы отправляемся, мой прекрасный юный информатор…»

Я уже это знал. Я прервал его пространную речь: «Ты едешь в Декаполис!»

Опираясь на моё колено и глядя на таинственное небо пустыни, Елена довольно улыбнулась. «Как удобно, Хремес. Мы с Маркусом уже планировали отправиться в то же место!»

XIII

Однако сначала мы отправились в Бостру, чтобы забрать остальную театральную группу. Это означало, что мы проезжали как раз мимо того региона, где я хотел искать Софрону, гораздо восточнее городов Декаполиса. Но я привык к обратным путешествиям. Я никогда не ожидал логичной жизни.

Поход в Бостру дал мне чёткое представление о том, что я скажу Веспасиану об этом регионе, если когда-нибудь благополучно доберусь домой и появится такая возможность. Это всё ещё была Набатея, а значит, всё ещё за пределами Империи, если бы мы с Еленой действительно хотели напугать себя мыслями о том, насколько удалённым мы находимся.

На самом деле, даже по благоустроенным набатейским дорогам, некогда принадлежавшим великой Персидской империи, путешествие оказалось унылым и заняло добрых десять дней. Северная Набатея тянулась длинным пальцем вдоль Декаполиса, что служило для Рима ещё одним аргументом в пользу захвата этой территории. Прямая граница, проходящая от Сирии, выглядела бы на карте гораздо лучше.

Мы направлялись в плодородный регион, потенциальную житницу Империи. Учитывая, что Рим стремился взять под контроль торговлю благовониями, я решил, что будет разумно перенести торговые пути на восток, в эту северную столицу, игнорируя настойчивое требование петранцев сворачивать и останавливаться здесь. Управление страной из Бостры обеспечило бы более комфортный центр управления, с более мягким климатом и более тесными связями с цивилизацией. Жители Бостры с пониманием отнеслись бы к таким переменам, поскольку это укрепило бы их нынешнее положение в тени. А заносчивые петрацы были бы поставлены на место.

Эта моя замечательная теория не имела никакого отношения к тому, что Петраны выгнали меня из города. Я считаю, что, принимая на себя управление любым новым бизнесом, первым делом следует сменить персонал, чтобы можно было управлять им по-своему, сохраняя лояльность персонала.

Эта теория, возможно, никогда не будет реализована при моей жизни, но ее разработка

дало мне пищу для размышлений, когда я захотел перестать читать комедии.

* * *

Оставив позади суровый горный барьер, окружавший Петру, мы сначала поднялись через редкие местные поселения, а затем вышли на более ровную местность.

Пустыня легко простиралась до самого горизонта со всех сторон. Все говорили нам, что это не настоящая пустыня, по сравнению с дикой Аравией Феликс, названной так с иронией.

или ужасные пустоши за рекой Евфрат, но мне они казались бесплодными и одинокими. Мы чувствовали, что пересекаем древнюю, древнюю землю. Землю, по которой веками, словно приливы, катились разные народы, и будут продолжать это делать во время войны или мирного поселения, пока длилась жизнь. Землю, в которой наше нынешнее путешествие было незначительным. Невозможно было сказать, были ли эти маленькие кривые пирамидки из камней у дороги, отмечавшие могилы кочевников, воздвигнуты на прошлой неделе или несколько тысяч лет назад.

Постепенно скалистые склоны стали уменьшаться; валуны уступили место камням; камни, которые разбросаны по ландшафту, словно акры грубо наколотых орехов на кухонной доске, превратились в разбросанные фрагменты, а затем и вовсе затерялись в богатой, тёмной, пахотной почве, поддерживавшей пшеничные поля, виноградники и фруктовые сады. Набатеи сберегали свои скудные осадки с помощью системы неглубоких террас по обе стороны вади: широкие участки земли были ограничены низкими стенами на расстоянии около сорока-пятидесяти футов друг от друга, по которым излишки воды стекали на террасу внизу. Казалось, это удалось. Они выращивали пшеницу, а также ячмень. У них были оливки и виноград для масла и вина. Их съедобные фрукты состояли из пышной смеси инжира, фиников и гранатов, в то время как их самые популярные орехи –

среди прекрасного разнообразия – миндаль.

Вся атмосфера теперь была иной. Вместо длинных кочевых шатров, горбатых, как гусеницы, мы видели всё более красивые дома, каждый со своим садом и небольшим участком. Вместо свободно гуляющих горных козлов и скальных кроликов – привязанные ослы и козы.

Добравшись до Бостры, мы должны были встретиться с остальной труппой Хремеса. Группа, с которой мы с Хеленой познакомились в Петре, состояла из ведущих членов труппы, в основном актёров. Несколько прихлебателей с большей частью сценического оборудования остались на севере, что, казалось, было дружелюбно, на случай, если остальные найдут в горах враждебный приём.

Что касается убийства, я мог их практически игнорировать. Мне нужно было сосредоточиться именно на первой группе.

В самом начале поездки я спросил Хремеса: «Зачем Гелиодор на самом деле отправился в эту прогулку?» Эта ситуация всё ещё не давала мне покоя.

«Это было в его стиле — уходить куда-то. Они все так делают — каждый себе на уме».

«Может быть, потому, что он хотел выпить, тихо, в одиночестве?»

— Сомневаюсь. — Хремес пожал плечами. Он явно не проявил интереса к этой смерти.

«Кто-то всё равно с ним пошёл. Кто это был?» Маловероятно, поскольку я спрашивал имя убийцы.

«Никто не знает».

«Всех учел?» — само собой, кивнул он. Я сам это потом проверю. «Но кто-то же, должно быть, хотел выпить?» — настаивал я.

«Им тогда не повезло. Гелиодор никогда не думал делиться своим кувшином».

«Может быть, у спутника был свой собственный кувшин — или козья шкура, — на который положил глаз Гелиодор?»

«О да! Это имеет смысл».

Возможно, у драматурга был знакомый, о котором больше никто не знал.

«Подружился бы Гелиодор с кем-нибудь в Петре, с кем-нибудь за пределами вашей группы?»

«Сомневаюсь», — довольно определённо ответил Хремес. «Местные жители были сдержанны, и мы мало общались с торговцами — да и с кем-либо ещё. Мы дружная семья; у нас и так хватает поводов для ссор внутри себя, чтобы искать новые неприятности вне дома. К тому же, мы прожили в городе недостаточно долго, чтобы завести контакты».

«Я слышал, как он поднимается на гору. Я чувствовал, что он знает человека, с которым он был». Чремс, очевидно, понял, к чему клонятся мои вопросы. «Верно: судя по вашим словам, его убил кто-то из вашей группы».

Именно тогда Хремес напрямую попросил меня держать глаза и уши открытыми.

Он не то чтобы поручил мне это; с гонораром в конце концов, это было бы слишком много. Но, несмотря на его первоначальное нежелание вмешиваться, если он укрывает убийцу, он хотел знать, кто это. Люди любят не стесняться оскорблять своих товарищей или позволять им оплачивать весь счёт за вино, не беспокоясь, что это может раздражать того, кто пихает его.

попутчиков погружают лицом в холодную воду до тех пор, пока они не перестанут дышать.

«Расскажите мне о Гелиодоре, Хремес. Кто-нибудь его особенно не любил?» Казалось бы, простой вопрос.

«Ха! Все так делали!» — усмехнулся Хремес.

Это было хорошее начало. Сила, с которой он это сказал, убедила меня, что каждый из группы из Петры должен быть подозреваемым в убийстве драматурга. Поэтому по дороге в Бостру нам с Эленой пришлось думать обо всех.

XIV

Бостра была городом из чёрного базальта, построенным на этой чёрной вспаханной земле. Он процветал. В нём процветала торговля, но большую часть своего процветания он создавал сам.

Здесь были прекрасные городские ворота, выполненные в ярко выраженном набатейском стиле, а царь владел здесь вторым дворцом. Римлянам он казался чуждым по колориту, но мы понимали, что это именно тот город. Раздражительные погонщики ослов осыпали нас проклятиями, пока мы пытались решить, куда идти. Лавочники выглядывали из обычных тюремных камер расчетливыми взглядами, крича, чтобы мы зашли и посмотрели на их товары. Когда мы прибыли ближе к вечеру, нас встретил знакомый запах дыма от бань и печей. Соблазнительные запахи от лавок с горячей едой были более острыми, но вонь кожевенной мастерской была такой же отвратительной, как и дома, а затхлое масло для ламп в трущобах пахло так же прогоркло, как и по всему Авентину.

Сначала мы не смогли найти остальных членов отряда. В караван-сарае, где они были оставлены, их не было. Хремес, казалось, не хотел открыто расспрашивать, из чего мы с Хеленой заключили, что, вероятно, в его отсутствие произошли неприятности. Несколько членов нашей группы отправились на поиски своих коллег в город, пока мы охраняли повозки и багаж. Мы поставили палатку с молчаливой помощью Мусы. Мы поужинали, а затем сели ждать возвращения остальных. Это была наша первая возможность обсудить наши находки.

Во время поездки нам удалось понаблюдать за отдельными членами группы, благоразумно предлагая подвезти их в нашей повозке. Затем, когда Хелена устала от моих попыток сдержать нашего норовистого быка, она спрыгнула и сама напросилась в другой транспорт. К тому времени мы уже установили контакт с большинством из них, хотя было неясно, подружились ли мы при этом.

Мы рассматривали всех на предмет возможных мотивов, в том числе и женщин.

«Это сделал мужчина, — осторожно объяснил я Хелене. — Мы слышали его на горе. Но не нужно быть циничным, чтобы знать, что женщина могла…

указал причину.

«Или купил выпивку и придумал план», — согласилась Хелена, словно сама регулярно проделывала подобные вещи. «Как ты думаешь, какой мотив мы ищем?»

«Не верю, что дело в деньгах. Ни у кого здесь их не хватает. Остаются старые оправдания — зависть или ревность».

«Значит, нам нужно спросить людей, что они думают о драматурге? Маркус, разве они не зададутся вопросом, почему мы продолжаем спрашивать?»

«Ты женщина, ты можешь быть просто любопытной. Я скажу им, что убийца, должно быть, кто-то из наших, и я беспокоюсь о твоей безопасности».

«Куча мульего навоза!» — усмехнулась моя элегантная дама, используя одну из едких фраз, которые она у меня подхватила.

* * *

Я уже видел, что такое театральная труппа. Мы имели дело с капризной, беспечной толпой. Мы никогда не смогли бы прижать никого из них, если бы не применили логический подход.

Почти весь путь ушёл на то, чтобы разобраться, кто все такие. Теперь мы сидели на коврике перед палаткой. Муса был с нами, хотя, как обычно, сидел на корточках чуть поодаль, не произнося ни слова, но спокойно слушал. Не было причин скрывать от него нашу беседу, поэтому мы говорили по-гречески.

«Ладно, давайте взглянем на потрёпанный список актёров. Все они выглядят как шаблонные персонажи, но я готов поспорить, что ни один из них не является тем, кем кажется…»

Список должен был возглавлять Хремес. Если бы мы побудили его к расследованию, это могло бы снять с него подозрения – или же это могло бы означать, что он хитрит. Я перечислил всё, что нам о нём известно: «Хремес руководит труппой. Он набирает участников, подбирает репертуар, договаривается о гонорарах, держит кассу под кроватью, когда в ней есть что-то, что стоит охранять. Его единственный интерес – следить, чтобы всё шло гладко. Только действительно серьёзная обида могла бы поставить под угрозу будущее труппы. Он понимал, что труп в Петре может отправить их всех в тюрьму, и его приоритетом было их вызволить. Но мы знаем, что он презирал Гелиодора. А знаем ли мы, почему?»

«Гелиодор был бесполезен», — нетерпеливо ответила Елена.

«Так почему же Хремес просто не заплатил ему?»

«Драматургов найти трудно». Она говорила это, не поднимая головы. Я зарычал. Мне не нравилось читать «Новую комедию» из коробки мертвеца. «Новая комедия» оказалась такой же ужасной, как и предсказывал Хремс.

Я уже устал от разлученных близнецов, мотов, прыгающих в сундуки с одеялами, глупых стариков, ссорящихся со своими эгоистичными наследниками, и плутоватых рабов, отпускающих жалкие шутки.

Я сменил тему. «Хремес ненавидит свою жену, а она его. Знаем ли мы почему? Может быть, у неё был любовник — например, Гелиодор, — поэтому Хремес устранил соперника».

«Можно подумать, — презрительно сказала Хелена. — Я с ней разговаривала. Она мечтает сыграть главную роль в серьёзной греческой трагедии. Её тяготит играть проституток и давно потерянных наследниц в этой разношёрстной труппе».

«Зачем? Им достаются лучшие платья, и даже проститутки в последней сцене всегда исправляются». Я хвастался своими исследованиями.

«Я так понимаю, она отдаётся полностью, тоскуя по лучшему – такова женская участь в большинстве случаев!» – сухо сказала мне Елена. «Мне рассказывали, что её речь, когда она бросает публичный дом и становится жрицей храма, просто захватывает дух».

«Не могу дождаться!» На самом деле я бы выбежал из театра, чтобы купить коричный пирог в киоске на улице. «Её зовут Фригия, да?» Все актёры взяли имена из драмы. Это было понятно. Актёрство было настолько презираемой профессией, что любой артист взял бы себе псевдоним. Я пытался придумать его сам.