Я сказал: «Я никогда раньше не слышал, чтобы ты говорил такое!»

«Ты никогда не спрашивал». Я никогда не осмеливался.

Я съел свой ужин, не поднимая головы. Чтобы справиться с семьей, мужчине нужно

чтобы нарастить свою силу.

Елена Юстина воспользовалась возможностью разведать обстановку. Ей следовало быть информатором; она не стеснялась задавать бестактные вопросы. «Так что же заставило тебя выйти за него замуж? Полагаю, в молодости он был очень красив».

«Он так и думал!» — усмехнулась мама, подразумевая обратное. «Раз уж ты спросил, он показался мне хорошим кандидатом, у него был свой бизнес и никаких прихлебателей. Он хорошо ел; мне понравилось, как он убрал тарелку после ужина». Её охватило редкое ностальгическое чувство. «У него была улыбка, которая могла колоть орехи».

«Что это значит?» — нахмурился я.

«Я знаю!» — смеялась Елена Юстина, вероятно, надо мной.

«Ну, должно быть, он застал меня врасплох», — решила мама.

* * *

Я рассказал ей, что говорили заключённые о её знаменитом сыне. Она слушала, но что она думала и было ли ей приятно это слышать, сказать было невозможно.

Должно быть, после этого у нее случился еще один момент слабости, потому что она вдруг воскликнула: «Так вы оставили его в Септе?»

«Кто? Гемин?»

«Кто-то должен вытащить его оттуда». Я ощутил знакомое, гнетущее чувство давления, когда мама снова замышляла для меня нежеланное дело. «Его нельзя оставлять там одного, размышляющего и напивающегося».

«Сегодня вторник!» — сообщила мне мама. «У него никого не будет дома». Совершенно верно.

Па сказал мне, что его рыжеволосая красотка Флора будет в каупоне с еженедельным визитом, чтобы проверить счета. «В той палатке с едой новый официант; она захочет им руководить».

Я с трудом верил своим ушам. Что касается семьи, моя мать знала всё. От этого никуда не деться, даже если уехать из дома на двадцать лет.

«Я не собираюсь брать на себя ответственность», — слабо пробормотал я.

Затем, само собой разумеется, я отправился в Септу Юлию.

LXXI

«Септа» должна была закрываться вечером, но закрывалась редко. Ювелирная лавка работала в основном ночью. Мне всегда нравилась атмосфера после ужина. Вокруг портиков горели гирлянды маленьких лампочек. Люди отдыхали. От бродяг, продававших горячую еду с лотков, доносились лёгкие ароматы мяса со специями и жареной рыбы. Маленькие лавки казались сверкающими пещерами сокровищ, когда свет отражался от металлических изделий и драгоценных камней. Мусор, на который днём никто бы не взглянул, превращался в желанные диковинки.

Кабинет моего отца лишился египетской мебели, но благодаря предстоящей распродаже приобрел слоновью ногу, африканское военное снаряжение со странным запахом, каменный трон, который можно было превратить в личный туалет, два медных котла, три высоких табурета, небольшой обелиск (подходящий для украшения сада) и довольно симпатичный набор стеклянных кувшинов.

«Вижу, ты снова на верном пути — срубишь состояние на хламе! Тутовый стаканчик может стать настоящей находкой».

«Хорошо. Тебе стоит стать партнёром; у тебя это может получиться». Мой отец, похоже, был трезв: довольно неожиданно.

«Нет, спасибо». Мы уставились друг на друга, каждый вспоминая неудавшуюся аферу со статуэткой. Между нами царила ярость. «Я сделал всё, что мог, па. Сегодня вечером я был в доме Карусов и внушил им, что они купили подделку».

У них может быть Фидий, но они никогда не получат от него удовольствия».

«Это действительно хорошо!» — саркастически прохрипел мой отец. «Некоторые убеждают покупателей, что подделки — это настоящие. Нам приходится жить нелегко — мы притворяемся, что настоящий товар — это обман!» Он пустился в обычную семейную лесть: «Это ваша вина!»

«Признаю. Конец темы».

«Я оставил тебя главным», — с горечью прорычал он.

«Твоим связным был Оронт! Я его найду, не волнуйся», — пригрозил я, наслаждаясь перспективой вышибить мозги скульптору.

«Нет смысла. Он будет за много миль отсюда с этой мерзкой шлюхой Рубинией». Мой отец был так же зол, как и я. «Я тоже не бездельничал; я был у Варги и Манлия. Он действительно уехал из Рима».

«Я верну его!» — настаивал я. «У нас ещё есть четыре блока хорошего паросского мрамора…»

«Это не сработает», — возмутился Па. «Нельзя заставлять художника творить по заказу. Мы рискуем, что он расколет камень или превратит его в какого-нибудь грубого купидона с ямочкой на заднице, которого даже на птичью поилку не поставишь».

Или будуарная нимфа! (Его худшее оскорбление.) «Оставьте это мне. Я найду кого-нибудь».

«О, это богато. Одна из твоих затей, наверное. Мы снова в мире, где приделывают фальшивые носы к повреждённым бюстам, портят новенькие столярные изделия, приделывают греческие ручки к этрусским урнам…»

«Я найду кого-нибудь другого, — сказал я! — Кого-нибудь, кто сможет сделать нам приличный экземпляр».

«Хороший Лисипп?» — усмехнулся я.

«Хороший Лисипп», — согласился мой отец, не моргнув глазом. «А ещё лучше — четверо. Борцы были бы популярны».

«Я потерял интерес, — горько пожаловался я. — Я для этого не создан. Я ничего не смыслю в скульптуре. Никак не могу вспомнить, должны ли канон совершенных пропорций быть проиллюстрирован Копьеносцем Поликлита и Дискоболом Лисиппа…»

«Всё наоборот», — сказал мой отец. На самом деле я знал, что всё правильно. Он пытался меня вывести из себя. «И это Скребок, а не Дискоболос, освещает правило».

«Тогда четыре борца». Побеждённый его неутомимым злодейством, я успокоился. Новому скульптору придётся платить комиссионные, но четыре хорошие копии модных оригиналов всё равно принесут нам полтора подарка на день рождения.

«Тебе нужно научиться сохранять спокойствие», — посоветовал Па. «Ты только навредишь себе, если будешь так срываться каждый раз, когда Судьба преподнесет тебе небольшую неудачу».

Он был самым вопиющим лицемером в мире.

Я заметил, что мы оба скрестили руки на груди, кипя от злости. С одинаковыми взъерошенными волосами и выпяченной грудью мы, должно быть, были похожи на пару античных воинов, выстроившихся в стойку под украшенным бисером краем погребальной вазы. Он не забыл спросить, зачем я пришёл.

«Ходили слухи, что ты был пьян. Меня послали засунуть твою голову под фонтан и благополучно оттащить домой».

«Я трезв, но если хочешь, я сейчас напьюсь вместе с тобой», — предложил Па. Я покачал головой, хотя и понимал, что это своего рода перемирие.

Он откинулся на старом диване, разглядывая меня. Я тоже смотрела на него. Поскольку он был совершенно трезв и не выглядел мрачным, казалось, пора было положить конец моей бессмысленной поездке. Что-то меня задерживало. Я думала о чём-то подсознательно.

«Так чего ты тут слоняешься, Маркус? Хочешь поговорить?»

«Мне больше нечего сказать». Для такого рода повиновения был только один шанс, поэтому я сразу же вмешался: «Но я мог бы попросить вас об одолжении».

Мой отец был ошеломлен, но сумел собраться с мыслями: «Не напрягайся!»

«Я спрошу тебя один раз, и если ты скажешь «нет», мы забудем об этом».

«Давайте не будем устраивать из этого пифийский танец».

«Ладно. У тебя в сундуке за стеной замуровано пятьсот тысяч сестерциев, я прав?»

Отец выглядел настороженным. Он осторожно понизил голос. Невольно он взглянул на мрачную красную занавеску за диваном. «Ну да, именно там она сейчас и находится», — добавил он, словно подозревая, что я собираюсь её украсть. Его подозрение меня успокоило. Некоторые вещи оставались прекрасно обыденными, хотя меня тошнило и кружилась голова.

«Тогда подумай вот о чём, отец. Если бы мы не нашли «Зевса», тебе так надоели срывы аукционов, что мы бы заплатили деньги Кару, не имея никакой возможности их вернуть. Твой сундук и моя банковская ячейка на Форуме были бы сейчас пусты».

«Если вы хотите вернуть свой вклад…»

«Я хочу большего», — извинился я.

Мой отец вздохнул: «Кажется, я знаю, что нас ждёт».

«Обещаю, это первый и единственный раз в жизни, когда я смогу положиться на тебя». Я глубоко вздохнул. Не было нужды думать о Хелене; я думал о ней последние двенадцать месяцев. «Я прошу денег в долг».

«Ну, а для чего нужны отцы?» Отец не мог решить, то ли посмеяться надо мной, то ли поворчать. Отказаться, даже в шутку, не было и речи.

Этот вопрос заставил меня и самого нервничать. Я ухмыльнулся ему.

«Я позволю тебе увидеть внуков!»

«Чего ещё я могу просить!» — съязвил Гемин. «Четыреста тысяч, не так ли?»

Кар заплатил большими золотыми монетами. По четыре сестерция за динарий и двадцать пять динариев за ауреус, это составит четыре тысячи…

«Его необходимо инвестировать в итальянскую землю».

«Тогда отправляйтесь. Осмелюсь сказать, я смогу найти агента, который купит нам болото в Лациуме или кусочек альбанского кустарника…» Он поднялся со старого дивана, отодвинул занавеску и достал ключ на засаленном ремешке. «Вам стоит на него взглянуть».

Мы стояли бок о бок, пока он открывал сундук. Ещё до того, как крышка полностью поднялась, я уже видел мягкий блеск ауреуса, сверкающего под тяжёлой деревянной рамой. Сундук был полон. Я никогда не видел столько золота.

Зрелище было одновременно успокаивающим и ужасающим.

«Я верну тебе деньги».

«Не торопись», — мягко сказал отец. Он знал, чего мне это стоило. Я буду заложена у него до конца жизни — и это не имело никакого отношения к деньгам. Четыреста тысяч были лишь началом этого долга.

Он закрыл крышку и запер сундук. Мы пожали друг другу руки. Затем я отправился прямо на Палатин и попросил о встрече с Веспасианом.

LXXII

При императорах династии Флавиев императорский дворец управлялся в атмосфере настолько профессионального, что казался поистине чопорным. Здесь сохранилось достаточно нероновских махинаций, чтобы их серьёзные усилия на этом фоне казались почти смехотворными. Под изысканными расписными панелями, лепными потолками с легкомысленными арабесками, экстравагантной резной слоновой костью и обилием чеканного золота трезвые команды бюрократов трудились, чтобы вытащить Империю из банкротства и заставить всех нас гордиться принадлежностью к Риму. Сам Рим должен был быть перестроен, его самые знаменитые памятники – тщательно отреставрированы, а тщательно подобранные дополнения к национальному наследию – размещены в подходящих местах: Храм Мира, гармонично уравновешивающий Храм Марса; Арена Флавиев; арка здесь; форум там; с изысканным количеством фонтанов, статуй, публичных библиотек и бань.

Во дворце бывали спокойные времена, и это был один из таких. Устраивались банкеты, ведь весёлый и хорошо организованный банкет — самая распространённая форма дипломатии. Режим Флавиев не был ни скупым, ни холодным. Он ценил учителей и юристов. Он вознаграждал артистов. Если повезёт, он вознаградит даже меня.

При обычных обстоятельствах личные прошения о повышении в должности были бы оставлены на усмотрение камергеров дворца, которые бы ждали решения, возможно, в течение нескольких месяцев.

Хотя проверка списков сенаторов и всадников была приоритетом Флавиев, одним из первых деяний Веспасиана было назначение себя цензором с целью провести перепись населения для целей налогообложения и вливания новых сил в два сословия, из которых заполнялись государственные должности. У него были свои представления о подходящих кандидатах, но он никогда не пренебрегал благородным римским искусством выдвигать себя. Как он мог это сделать после того, как он, довольно презираемый член сената, успешно выдвинул свою кандидатуру на пост императора?

Присоединить свой свиток к горе в кабинете камергера не соответствовало характеру Фалько. Поскольку меня считали имперским агентом, я вошёл туда с таким видом, словно меня терзало какое-то зловещее государственное дело, и прошёл без очереди.

Я надеялся застать старого императора в хорошем расположении духа после обеда. Он работал с утра до вечера; его главная добродетель заключалась в том, чтобы просто доводить дело до конца. Вечера были временем, когда он был в хорошем расположении духа, и когда следовало просить об одолжениях. Поэтому вечером я появлялся в тоге и лучших сапогах, аккуратно, но не женоподобно подстриженный, чтобы напомнить ему об успешных моих миссиях и его старых обещаниях.

Как обычно, я оставил свою удачу у стражника у двери. Веспасиан покинул Рим.

Флавии славились своей семейной командой. Наличие двух взрослых сыновей, обеспечивавших долгосрочную стабильность, было главным преимуществом Веспасиана. Он и его старший сын Тит теперь были практически партнёрами; даже младший, Домициан, принимал полноценное участие в общественных делах. В ту ночь, когда я пришёл просить о повышении, оба сына императора работали; камергер, знавший меня, сказал мне выбрать, с каким Цезарем я хочу встретиться. Ещё до того, как я принял решение, я знал, что лучше всего уйти. Но я был готов к действию и не мог отступить.

Даже я не мог просить Титуса, который когда-то с интересом поглядывал на Елену, о повышении, чтобы я мог сам утащить девушку. Между ними ничего не было (насколько я мог судить), но без моего присутствия могло бы быть. У него был приятный характер, но я не люблю перегибать палку. Тактичность неизбежно вмешалась.

«Я возьму Домициана».

«Лучше бы. Теперь он назначает на государственные должности!» — рассмеялись придворные. Рвение Домициана в раздаче должностей налево и направо вызывало критику даже у его кроткого отца.

Несмотря на то, что я прошёл без очереди, мне пришлось немного подождать. В итоге я пожалел, что не взял с собой ни одну из судейских энциклопедий, чтобы почитать, ни своё завещание, чтобы написать. Но наконец подошла моя очередь, и я вошёл.

* * *

Домициану Цезарю было двадцать два года. Красивый, крепкий, как бык, с кудрявыми волосами, хотя и с молоткообразными пальцами. Воспитанный среди женщин, пока его отец и Тит были в отъезде по делам, он вместо кроткого нрава старшего брата теперь обладал замкнутым, упрямым видом, который чаще встречается