Разве что они могли поверить хотя бы в обещание, что их труп обретёт хоть какую-то славу. Быть первым человеком на крепостной стене какого-нибудь обветшалого горного городка – это было нечто.

Пришлось принять во внимание и мать, оставшуюся в Риме.

* * *

Раз уж она меня попросила, я сделал всё, что мог. Эта проблема преследовала нас уже три года, и пришло время её решить.

Арена Флавиев должна была быть построена рабочей силой, которую обеспечили завоевания Веспасиана и Тита: захваченными иудейскими рабами.

Я пришёл повидаться с ними.

LXVIII

Я начал поиски уже ближе к вечеру. Мне пришлось справляться с одним за другим жуткими бригадирами, чьё поведение было хуже, чем у заключённых, которых они охраняли. Каждый передавал меня другому мерзкому ублюдку с кнутом. Некоторые ждали денег просто за отказ. Большинство были пьяны, и все были отвратительны. Когда я наконец нашёл нужную группу заключённых, общение с ними оказалось довольно приятным по сравнению с другими.

Мы говорили по-гречески. Слава богам за греческий язык – он всегда готов помочь доносчику избежать оплаты услуг переводчика.

«Я хочу, чтобы ты рассказал мне историю». Они смотрели на меня, ожидая насилия. Это вызвало у меня неприятные воспоминания о том времени, когда я маскировался под каторжного раба. Я поймал себя на том, что чешусь, вспоминая.

Это были военнопленные, совсем не похожие на миллионы славных, чистеньких, культурных парней, о которых так восторженно отзывались Манлий и Варга, – секретари, управляющие, складчики тог и виноторговцы, заполонившие улицы Рима, выглядевшие точь-в-точь как их ухоженные хозяева. Это были немногие мужчины, выжившие после различных иудейских резни, специально отобранные для того, чтобы хорошо выглядеть в «Триумфе Тита Цезаря». Большинство тысяч пленных были отправлены на принудительные работы в Египет, имперскую провинцию, но этих бритоголовых, грязных, угрюмых юношей сначала увезли в Рим, чтобы выставить их на показ, а затем – чтобы восстановить город в ходе кампании Веспасиана «Возрождение Ромы» .

Они были сыты, но худы. Стройки начинают работу на рассвете и рано собираются. Дело шло к вечеру. Теперь они сидели вокруг жаровен, у своих переполненных бивуаков, их лица были темными и осунувшимися в свете костров, когда наступала зимняя тьма. Мне они казались чужаками, хотя, осмелюсь сказать, я сам воспринимался ими как экзотика из культуры, где у всех были темные щеки, неприятные религиозные убеждения, странные кулинарные привычки и большой крючковатый нос.

«Терпите, — утешал я их. — Вы рабы, но вы в Риме. Возможно,

Горным фермерам, кажется, трудно оказаться здесь для бесконечного месиво грязи, но если вы выдержите этот тяжёлый труд вплоть до камнетесных и строительных работ, вы окажетесь в лучшем месте на свете. Мы, римляне, когда-то были горными фермерами. Причина, по которой мы ютились здесь, среди наших театров, бань и общественных мест, довольно проста: мы заметили, что горное земледелие — это отвратительно. Вы живы, вы здесь — и у вас есть доступ к лучшей жизни.

Шутки не требовались. Даже благонамеренный стоицизм не сработал. Они были в отчаянии и мечтали о своих козах.

Но мне позволили высказаться. Любое другое мнение приветствуется для каторжников.

От их бригадира я знал, что они прибыли из нужного района. Я объяснил, что мне нужно. «Это произошло примерно в это время года, около трёх лет назад. С осени, после смерти Нерона, был перерыв; вы, возможно, помните период неопределённости, когда военные действия прекратились. Затем наступила весна. Веспасиан решил возобновить свою кампанию. Он поднялся в горы – откуда вы родом – и занял ваши города».

Они уставились на меня. Они сказали, что не помнят. Они говорили это как люди, которые лгали бы мне, даже если бы помнили.

«Кто ты?» — спросили они меня. Даже военнопленные любопытны.

«Я стукач. Я нахожу для людей вещи. Потерянные вещи – и потерянные истины. Мать этого солдата попросила меня рассказать ей, как он погиб».

«Она тебе за это платит?»

'Нет.'

«Зачем ты это делаешь?»

«Он тоже важен для меня».

'Почему?'

«Я ее другой сын».

Это было так же приятно и запутанно, как загадка. Лёгкий шок вызвал сухой смешок у этих деморализованных людей, чьи дни были ограничены тем, что они выкапывали чужую грязь из огромной чужой ямы.

Заключённый поднялся с корточек. Я так и не узнал его имени. «Я помню».

сказал он. Может быть, он лгал. Может быть, он просто считал, что я заслужил какую-то историю. «Веспасиан расставлял гарнизоны во всех городах. Он взял Гофну и Акрабу. Следующими были Вефиль и Ефрем».

«Ты был в Вефиле?» Он поклялся, что был. Может быть, он лгал.

Я не мог точно сказать. «Это был упорный бой?»

«Для нас — да, но, скорее всего, нет».

«Не слишком ли большое сопротивление?»

«Немного. Но мы собирались сражаться», — добавил он. «Мы сдались, когда увидели всю ярость римского натиска».

Очевидно, он решил, что именно это я и хотел услышать. «Как мило с вашей стороны», — вежливо сказал я. «Вы видели сотника?»

«Сотник?»

«Офицер. Кольчужная рубашка, металлические украшения на ногах, причудливый гребень, виноградная лоза…»

«Офицер, который возглавил атаку?»

«Он им руководил?»

«С фронта!» — улыбнулся пленный, уверенный, что мне это понравится. Может быть, он тоже был солдатом.

«Но он упал?»

«Ему не повезло».

'Как?'

«Между его шлемом и головой каким-то образом застряла стрела».

Я поверил. Этот человек видел нашего мальчика.

Шлем плохо застёгнут. Доверьтесь ему. Всегда расшнурован, отстёгнут, полупристегнут. Он ненавидел чувствовать себя в ловушке. Обожал входить в бой, размахивая подбородочным ремнём, словно только что остановился, чтобы врезать врагу по пути в другое место. Юпитер знает, как этот человек добился повышения.

Ну, я знал, как. Он был чертовски хорош. Наш Фестус, даже если он думал о проблеме лишь наполовину, мог обогнать большинство тупых работяг, с которыми ему приходилось сталкиваться. Фестус был из тех харизматичных людей, которые взлетают на вершину благодаря искреннему, лёгкому и обильному таланту. Он был создан для армии; армия знала своего человека. Достаточно глупый, чтобы показать, что у него есть этот талант. Достаточно спокойный, чтобы не оскорблять истеблишмент. Достаточно умный, оказавшись на своём месте, чтобы постоять за себя против любого.

Но все еще достаточно глуп, чтобы не снимать шлем.

«Это вас устраивает?»

Это было то, что я пришел услышать.

* * *

Перед моим уходом они собрались вокруг меня и задали еще несколько вопросов о моей работе.

Что я сделал и в чьих интересах действовал? Я отплатил им за описание Бетела своими историями. Они жаждали историй, а у меня их было предостаточно. Их завораживал тот факт, что меня мог нанять любой, начиная с императора и ниже, и отправить меня в мир в качестве агента; они даже хотели взять меня на комиссию. (У них не было денег, но к тому времени мы уже были в хороших отношениях, и я упомянул, что половина моих «респектабельных» клиентов забывала платить.)

«Так в чем же состоит твоя цель?»

«Извлечение».

Они начали долгую и запутанную историю, связанную со священным предметом.

Мне пришлось вмешаться: «Послушайте, если это касается сокровищ, которые победоносный Тит выкрал из вашего Храма в Иерусалиме и посвятил Капитолию, я вас остановлю! Грабить трофеи с самого священного алтаря Рима — не моя сфера деятельности».

Они обменялись украдкой взглядами. Я наткнулся на какую-то гораздо более древнюю тайну. Заинтригованный, я стал выпытывать подробности. Они потеряли большой, похожий на корабль ящик очень древней эпохи, увенчанный двумя крылатыми фигурами и поддерживаемый двумя шестами. Иудеи хотели найти его, потому что он обладал магическими свойствами, которые, по их мнению, могли помочь им победить врагов.

Несмотря на то, что я не хотел, чтобы моих соотечественников-римлян поразила молния или поразила смертельная болезнь (ну, не так уж и много таких), я всё же поддался искушению. Обожаю нелепые истории. Но объяснить Елене столь странное поручение было выше моих сил.

Я ухмыльнулся. «Похоже, для этой работы нужен настоящий смельчак! Я занимаюсь разводами, которые и так довольно сложны, но не думаю, что смогу найти «Затерянные ковчеги»…»

Я отплатил им за информацию о Фестусе твердой валютой, и мы расстались друзьями.

Когда я выходил из бивуака, неизвестный пленник крикнул мне вслед: «Он проявил геройство. Он отдался делу всем сердцем. Передай его матери, что человек, которого ты ищешь, твой брат, был настоящим воином!»

Я не поверил ни единому слову. Но был готов солгать.

LXIX

Не могу сказать, что я чувствовал себя счастливым, но я почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы позволить себе небольшой подарок: я прошёл от Форума по Фламиниевой дороге к дому коллекционеров. Затем присоединился к толпе, собравшейся в галерее, чтобы полюбоваться Фидием.

Умные люди стояли вокруг с тем видом, словно их мучает страх, словно они смотрят на великие произведения искусства без каталога. Женщины были в золотых сандалиях, от которых болели ноги. Мужчины гадали, как скоро им удастся вежливо уйти. Серебряные подносы с крошечными кусочками миндального пирога разносили по кругу в знак благодарности тем, кто пришёл почтить память. Как обычно в таких случаях, вино уже было, но к моему приходу официант с подносом исчез.

Посейдон выглядел великолепно. Среди других мраморных богов наш выделялся. Я почувствовал прилив гордости. Мне стало ещё лучше, когда появился Кар, его скорбное лицо на этот раз было почти радостным, а Сервия шла рядом с ним под руку.

«Выглядит впечатляюще». Я положил туда ломтик миндаля. «Откуда взяли?»

Они ненавязчиво рассказывали историю о прославленном сенаторе и его брате, приехавшем с Востока. Я слушал задумчиво. «Брат Камилла?»

Не тот ли, у которого к имени приклеилось облако? Я слышал о нём несколько тёмных историй – разве он не был торговцем, торговал сомнительными товарами и умер при загадочных обстоятельствах? Я уставился на статую. «Ну, уверен, ты знаешь, что делаешь!» – заметил я. И ушёл.

Позади себя я оставил коварного червя недоверия, который уже болезненно грыз меня.

LXX

Вечеринка в доме моей матери, которой я хотела избежать, закончилась. «Мы услышали о твоей катастрофе, поэтому я отправила их домой», — грубо сказала мама.

«Геминус передал сообщение о том, что произошло», — вполголоса объяснила Елена.

«Спасибо, папа!»

«Не ворчи. Суть сообщения была в том, чтобы предупредить нас о необходимости заботиться о тебе.

Когда ты не появился, мы очень волновались. Я искал тебя повсюду…

«Это звучит как Марина, которая ловит рыбу на прутья решетки для моего брата».

«Я смотрела на бары», — подтвердила она, улыбаясь. Она видела, что я не пьян.

Я сел за кухонный стол мамы. Мои женщины смотрели на меня так, словно я был чем-то, что им следовало бы поймать в стакан и выставить на крыльце. «У меня была работа, помните? Некая группа поручила мне расследование по делу Дидия Феста».

«И что же ты узнала?» — спросила мать. «Ничего хорошего, смею сказать!» Казалось, она снова стала прежней.

«Хочешь знать?»

Она подумала об этом. «Нет», — сказала она. «Давайте оставим это в покое, хорошо?»

Я тихо вздохнул. Вот это клиенты. Они приходят и умоляют спасти их шкуры, а потом, когда ты жертвуешь неделями упорного труда ради жалкого вознаграждения, ты приносишь им ответ, а они смотрят на тебя так, будто ты с ума сошел, раз беспокоишь их этими ничтожными фактами. Дело, которое касалось только семьи, не улучшило ситуацию, хотя, по крайней мере, я знал участников с самого начала и был к этому готов.

Передо мной появилась миска с едой. Мама взъерошила мне волосы. Она знала, что я это ненавижу, но всё равно сделала это. «Всё решено?» Это был чисто риторический вопрос, призванный успокоить меня, притворившись заинтересованной.

Я занял позицию: «Всё, кроме ножа!»

«Ешь свой ужин», — сказала моя мать.

Хелена пробормотала маме извиняющимся тоном: «Боюсь, у Маркуса навязчивая идея обвести твой старый кухонный нож…»

«Да ну!» — огрызнулась моя мать. «Не вижу в этом проблемы».

«Я думаю, его забрал Па».

«Конечно, сказал». Она была совершенно спокойна.

Я поперхнулся. «Ты мог бы сказать это с самого начала!»

«А я думала, что да…» Я ничего не добьюсь, пытаясь её прижать. Теперь во всём виновата я. «Из-за чего ты так волнуешься?»

Должно быть, я была измотана, потому что я прямо задала ей вопрос, который все были слишком чувствительны, чтобы задать ей: «Если папа стащил нож, когда ушел из дома, как он попал в каупона?»

Мама, казалось, обиделась, что воспитала такую дуру. «Конечно, это же очевидно! Нож был хороший, не выкинешь же. Но эта его баба не хотела бы, чтобы чужой инструмент лежал среди её кухонных принадлежностей. При первой же возможности она пристроила его в какое-нибудь другое приличное место. Я бы так же поступила», — без тени мстительности сказала мама.

Елена Юстина выглядела так, будто пыталась не рассмеяться.

После некоторого молчания Елена рискнула задать еще более смелый вопрос: «Хунилла Тасита, что пошло не так между вами и Гемином много лет назад?»

«Фавоний», — довольно язвительно ответила моя мать. «Его звали Фавоний!»

Она всегда говорила, что менять имя и притворяться кем-то другим — это нелепо. Мой отец (говорила моя мать) никогда не изменится.

«Какова была причина его ухода?»

Хелена была права. Моя мать была жёсткой. Не было никакой необходимости ходить на цыпочках вокруг этих деликатных вопросов, с которыми ей, должно быть, пришлось столкнуться в своё время.

Мать ответила Хелене довольно откровенно: «Никакой особой причины. Слишком много людей ютятся в слишком тесном пространстве. Слишком много ссор и слишком много ртов, которых нужно кормить. Иногда люди просто махают друг на друга рукой».