Пятьсот лет спустя банда дешевых жрецов продала его моему брату.

Теперь он стоит здесь.

Должно быть, это было невероятно трудно – тащить всё это наверх. Часть снастей, которыми пользовался мой брат, валялась в углу. Я подумал, не помогал ли ему Эпиманд. Возможно.

Елена вошла в комнату следом за мной. Схватив меня за руку, она ахнула, а затем замерла, глядя на меня с восторгом.

«Отличная штука!» — прошептал я, подражая Джеминусу.

Елена выучила эту фразу: «Хм! Для внутреннего потребления великоват, но возможности есть…»

Зевс, обнажённый и с густой бородой, смотрел на нас с благородством и спокойствием. Его правая рука была поднята, словно он метал молнию. Вознесённый на пьедестал в тёмном святилище какого-нибудь высокого ионического храма, он был бы поразителен. Здесь же, в безмолвном мраке заброшенной кельи моего брата, он подавлял даже меня.

Мы все еще стояли там, завороженные, когда я услышал какие-то звуки.

Чувство вины и паника охватили нас обоих. Кто-то вошёл в каупону внизу. Мы услышали крадущиеся движения на кухне, затем шаги, приближающиеся по лестнице. Кто-то заглянул в комнату солдата, увидел беспорядок и воскликнул. Я отвлёкся от статуи. Мы оказались в ловушке. Я пытался решить, можно ли добиться большего…

гасить лампу или оставлять ее, когда через щель в кирпичной кладке просовывался другой свет, а за ним уже следовала рука.

Рука отчаянно дёрнулась, когда широкое плечо застряло в узком пространстве. Кто-то выругался голосом, который я узнал. В следующую минуту внутрь посыпались кирпичи, когда кто-то крепкий протиснулся сквозь них, и мой отец ворвался в укрытие.

Он посмотрел на нас. Он посмотрел на Зевса.

Он сказал, как будто я только что достал мешок яблок: «Вижу, ты его нашел!»

LXIV

Его глаза пожирали Фидия.

Я тихо спросил: «Что ты здесь делаешь?» Папа издал тихий стон экстаза, игнорируя мой вопрос и полностью погрузившись в восхищение Зевсом.

«Па, ты знал, что это здесь?»

На мгновение Геминус неуверенно моргнул. Но он не мог знать об этом намного дольше, чем я, иначе статую не оставили бы здесь. Должно быть, он начал догадываться, поднимаясь по лестнице. Я старался не верить, что он врезался в каупону на полной скорости, намереваясь сам проломить стену.

Он обошёл Зевса, любуясь им со всех сторон. Я забавлялся, размышляя, рассказал бы он мне об этом, если бы нашёл статую первым.

Выражение лица моего отца было непроницаемым. Я понял, что он похож на Фестуса, и это означало, что мне не стоит ему доверять.

«Мы должны были знать, Маркус».

«Да. Фестус всегда околачивался здесь».

«О, он относился к нему как к дому!» — сухо согласился Па. «Нам следовало догадаться. И более того, — заявил он, — это ещё не конец. У твоего драгоценного брата, должно быть, везде, куда бы он ни пошёл, были тайники, полные сокровищ. Мы можем их найти», — добавил он.

«Или мы можем устать от поисков!» — заметил я. Эйфория очень быстро проходит. Я уже чувствовал усталость.

«У него наверняка был список», — сказал отец, вешая лампу на молнию статуи и возвращаясь к нам.

Я рассмеялся. «Это было бы безумием! Если бы это был я, все подробности были бы заперты только в моей голове!»

«О, я тоже!» — согласился Па. «Но Фестус был не таким, как мы».

Я видел, как Елена улыбнулась, как будто ей нравилось думать, что мы с отцом

Одинаково. Напротив меня стоял Фидий, стоивший полмиллиона сестерциев, и я позволил себе улыбнуться ей в ответ.

Мы все стояли так долго, как могли, глядя на Зевса. Затем, когда стало невыносимо долго оставаться в этом тёмном пустом пространстве, мы протиснулись обратно в сравнительную роскошь обставленной комнаты.

Папа осмотрел обломки, оставшиеся после моего сноса. «Ты тут настоящий бардак устроил, Маркус!»

«Я старался быть максимально аккуратным, торопился и не имел под рукой нужных инструментов…» Пока остальные таращились и изумлялись, я обдумывал план. «Послушайте, нам нужно действовать быстро. Нужно как можно лучше засыпать этот мусор. Лучше убрать статую, пока её никто не увидел. Ужасно, но мы должны её убрать. Мы уверены, что она принадлежала Фестусу, но объяснить это владельцу здания может быть не так-то просто…»

«Расслабьтесь», — любезно прервал меня отец. «Сегодня вечером сюда никто не придёт».

«Вот тут-то ты и ошибаешься. Ты меня послушаешь? Меня оставили здесь на страже, пока Петроний сообщает владельцу, что официант мёртв. Мы с минуты на минуту ожидаем присоединения таинственной Флоры, и она вряд ли обрадуется, обнаружив эту огромную дыру в стене…»

Что-то заставило меня остановиться. Никто больше не приходил. Па сказал это ровным голосом. Даже без объяснения причин я всё равно понял.

«Спасибо, что присматриваешь», — ехидно прощебетал мой отец. Я всё ещё пытался игнорировать намёк, хотя уже был в ужасе. Он снова принял свой беглый вид. «Флора не придёт. Быть сторожем — мужская работа; я вызвался».

А потом я застонала, вспомнив, что мне следовало решить еще несколько недель назад.

Я знал, почему мой брат всегда относился к этому месту как к своему; почему он находил здесь работу для беглецов; почему он распоряжался комнатами без ограничений. Всё это было семейным.

Петроний был прав. Флора существовала. И я был прав, что предпочёл бы об этом не знать. «Каупона Флоры» – это бизнес, который мой отец купил для женщины, которая теперь жила с ним, чтобы она не вмешивалась в его дела. Флора была любовницей отца.

LXV

Первая часть нашего заговора против Каруса и Сервии была самой мучительной: мой отец собрал полмиллиона сестерциев, продав с аукциона своё имущество. В тот день его друг принимал ставки, а Горния из конторы руководил остальной частью торгов. Отец уехал на пару дней в Тибур, вероятно, забрав с собой рыжеволосую. Я же отправился в Кампанью за одним из наших блоков паросского камня.

Мы закрыли каупону под предлогом смерти Эпиманда. Мы освободили место на кухне, установили мраморный блок, перевели Оронта из его жилища у маляров на Целии и поручили ему работу.

«Ты сможешь это сделать?»

«Если это избавит меня от вас, неловких попрошаек… О, я сделаю это; только оставьте меня в покое, чтобы я мог этим заняться!»

Используя Зевса в качестве копии, а также память о его брате Посейдоне, Оронт должен был искупить свое предательство Феста, сделав из нас нового Фидия.

Пока все это было в наших руках, мы внушили коллекторам ложное чувство безопасности, погасив наш предполагаемый долг.

* * *

Это было как раз перед рассветом.

Мы ехали по Фламиниевой дороге в открытой повозке в последний час, когда в Рим разрешили въезд колёсного транспорта. Над Марсовым полем висел туман, окутывая все безмолвные общественные здания зимней прохладой. Мы проехали мимо серых каменных стен Пантеона и Септы, направляясь к элегантным садам и особнякам на севере города.

На улицах было тихо. Гуляки разошлись по домам; грабители были заняты тем, что прятали свою добычу под половицами; проститутки спали; пожарные храпели. Швейцары спали так крепко, что посетители могли…

стучали полчаса и все еще оставались на ступеньках.

Мы были к этому готовы.

Добравшись до тихой улочки, где жили Кассий Кар со своей женой, мы прижали повозку к их парадному входу. Словно по команде, один из наших быков замычал. Мой отец сел на повозку, размытый в свете чадящих факелов, и торжественно зазвонил в огромный медный колокол. Огромная туча скворцов поднялась, словно тёмный занавес, над черепичными крышами и тревожно кружила. Я и два помощника шли по улице, ударяя в массивные гонги.

Это был изысканный район среднего класса, где обитатели предпочитали не высовываться, несмотря на все происходящие снаружи излишества, но мы их разбудили. Мы продолжали шуметь, пока все не обратили на это внимание. Ставни распахнулись. Сторожевые псы залаяли. Повсюду виднелись взъерошенные головы, а мы продолжали стучать медленно и размеренно, словно совершая какой-то жуткий религиозный обряд.

Наконец Карус и Сервия выскочили из парадной двери.

«Наконец-то!» — взревел отец. Мы с помощниками степенно направились обратно к нему. «Стервятники вышли на расплату!» — сообщил папа собравшимся.

«Теперь послушайте меня: Авл Кассий Кар и Уммидия Сервия утверждают, что мой сын Дидий Фест, павший национальным героем, владея Стенной короной, был должен им полмиллиона сестерциев. Пусть никто не говорит, что семья Дидий отступила от своих обещаний!» Это было блестяще. Много лет наблюдая за недоумевающими покупателями на аукционе, он умел говорить так, словно считал, что его, вероятно, обманули, хотя и не понимал, как именно.

«Вот вам деньги! Призываю всех присутствующих быть моими свидетелями».

Он подошёл к краю повозки. Я присоединился к нему.

«Вот твои деньги, Карус! Они пересчитаны!»

Мы вместе подняли первую крышку, поставили сундук на край повозки и высыпали его содержимое на дорогу. Первая партия наших полумиллионов упала к ногам сборщиков. С отчаянным криком они набросились на неё, тщетно пытаясь поймать деньги, пока монеты подпрыгивали и кружились по тротуару и водосточным канавам. Мы оттолкнули пустой сундук и подтолкнули другой. С помощью наших спутников мы продолжали это делать, пока горка сверкающих монет не заполнила вход в дом Каруса, высотой по грудь, словно…

большая куча зимнего песка, оставленная возле крутой дороги.

Всё это было мелочью. Коробки за коробками, полные медных монет, старинных бронзовых монет и серебра, падали, словно слюдяные крошки, которыми усеян песок в Большом цирке. Мы высыпали всю сумму на дорогу. Нам не нужна была расписка: вся улица могла засвидетельствовать нашу сдачу. Более того, когда мы развернули тележку и уехали, многие из наших чрезвычайно услужливых соседей-сборщиков поспешили к нам, всё ещё в тапочках и пижамах, горя желанием помочь собрать деньги с дороги.

«Наслаждайся, Карус», — сказал на прощание мой отец. «Эта малышня должна тебя как следует позаботить о нескольких общественных туалетах!»

LXVI

Несколько недель спустя мир изящного искусства бурлил известием о предстоящей частной продаже.

В галерее Кокцея стоял интересный мрамор.

«Я не могу предъявлять никаких претензий», — сказал Кокцеус, который был честным торговцем,

«для своего художника или своей древности».

* * *

Коллекционеры вскоре узнали о поразительных особенностях статуи и сбежались поглазеть. Это был Посейдон: обнажённый, с поднятой рукой, метающей трезубец, и с пышной кудрявой бородой. Очень греческий – и весьма величественный.

«У него интригующая история», — сообщил Кокцеус своим спокойным голосом. Он был тихим, уверенным человеком, столпом аукционистов.

Гильдия. «Прославленный сенатор Камилл Вер нашёл эту довольно симпатичную вещицу на чердаке, когда осматривал дом своего покойного брата…»

Старая сказка!

По всему Риму люди спешили домой, чтобы осмотреть чердаки.

Ни у кого такого не было.

* * *

Двое, мужчина и женщина, плотно закутанные в плащи и вуали, пришли инкогнито посмотреть на статую. Кокцей фамильярно кивнул им.

«Каково происхождение, Кокцеус?»

«Боюсь, никаких. Мы не можем строить догадки. Хотя, как видите, это определённо паросский мрамор». Это было очевидно. Это не была римская копия из известняка. Даже благородный каррарский мрамор был бы заметно более серым по прожилкам…

«Какова причина продажи?»

«Это кажется убедительной историей. Насколько я понимаю, сенатор пытается собрать деньги, чтобы провести своего второго сына в Сенат. Осмелюсь предположить, вы можете поспрашивать их.

Соседи за подтверждением. Этот смышленый юноша неожиданно сделал себе имя, и, поскольку Веспасиан благосклонно к папе, его путь к вершине теперь открыт. Финансы — их единственная проблема. Поэтому принимаются предложения за этого довольно красивого морского бога, хотя вам придётся самим решать, что это за предложение…

«Откуда это взялось?»

«Понятия не имею. Брат благородного сенатора импортировал товары. Но он умер, так что мы не можем его спросить».

«Где он торговал?»

«Повсюду. Северная Африка. Европа. Греция и Восток, я полагаю...»

«Греция, говоришь?»

«Кажется, на одном плече есть незначительные повреждения…» Кокцеюс был совершенно открыт, являя собой образец нейтралитета.

«Отлично. Но вы ничего не утверждаете?»

«Я не претендую ни на что». Кокцеюс был определенно честен; какая приятная перемена.

Существует множество способов делать заявления, и не все из них подразумевают прямую ложь.

Плотно закутанные сборщики ушли, чтобы подумать об этом.

* * *

Когда они пришли в следующий раз, владелец, по-видимому, подумывал снять статую с продажи. Встревоженные этой новостью, мужчина и женщина в плащах встали в тени и прислушались. Возможно, в других тенях были и другие люди, но если так, то они были невидимы.

Благородная дочь сенатора объясняла Кокцеюсу, что у её отца, возможно, есть сомнения. «Конечно, нам нужны деньги. Но это такая прекрасная вещь. Если за неё просят большую цену, это замечательно. Но нас так и подмывает оставить её себе и наслаждаться ею дома. О боже! Отец не знает, как лучше поступить… Не могли бы мы пригласить эксперта осмотреть её?»

«Конечно». Кокцеус никогда не заставлял своих клиентов продавать против их воли. «Я могу договориться с историком искусства, который даст вам авторитетное заключение. Сколько вы готовы заплатить?»

«Что я могу получить?» — спросила благородная Елена Юстина.

Кокцеус был честен, но обладал чувством юмора. «Что ж, за небольшую плату я могу найти вам человека, который закроет глаза и скажет первое, что придёт ему в голову».

«Забудьте о небольшой плате», — ответила она.

«За небольшую плату я могу нанять для вас настоящего эксперта».

«Вот так-то лучше».

«Какой сорт вам нравится?»

Елена выглядела удивленной, хотя и не настолько удивленной, как до встречи со мной. «Какие сорта мне заказать?»