Пара вошла вместе. Я уже знал от отца, что мне предстоит встретиться с парой, где его вкус и её деньги давно и успешно сочетались. Он говорил больше всех, но её присутствие оставалось решающим фактором. Они были крепко сплочённой парой, спаянной неумолимым стремлением к обладанию. Мы пришли в дом, где потребность обладать витала в воздухе, словно болезнь.

Кассий Кар был худым, скорбным, с темными кудрявыми волосами. Ему было около сорока пяти лет, у него были впалые щеки и мешковатые глаза с тяжелыми веками. Видимо, он в последнее время забывал бриться – без сомнения, слишком увлекшись своими монументальными обнажёнными фигурами. Уммидия Сервия была, пожалуй, лет на десять моложе, полная, бледная женщина, которая, казалось, могла быть раздражительной. Возможно, ей надоело целовать щетину.

Оба были одеты в белое, с пышными парадными складками. У мужчины была пара громоздких перстней-печаток, у женщины – золотая филигрань, но они не слишком утруждали себя украшениями. Их неловко-торжественные наряды должны были сделать их достойными хранительницами своего искусства. Личные украшения не имели значения.

Они знали Отца. «Это мой сын», — сказал он, и на секунду похолодело, пока они не поняли, что я не тот самый сказочный Фестус.

Каждый из них протянул мне досадно вялую руку.

«Мы любовались коллекцией». Мой отец любил поразвлечься.

«Что думаешь?» — спросил меня Карус, вероятно, почувствовав большую сдержанность. Он был похож на кота, который прыгает на колени к единственному посетителю, чихнувшему на шерсть.

Как почтительный сын аукциониста, я сказал: «Я никогда не видел лучшего качества».

«Вы будете восхищаться нашей Афродитой». Его медленный, лёгкий, слегка педантичный голос превратил это в практически наставление. Карус повёл нас к чуду, которое они хранили на последнем месте в коллекции, в отдельном дворике.

сад. «Мы специально полили воду».

Ещё одна Афродита. Сначала – эксклюзив художника, теперь – ещё более соблазнительная маленькая дама. Я становилась знатоком.

Модель Каруса представляла собой эллинистический мрамор, от чувственности которого захватывало дух. Эта богиня была почти непристойной, чтобы быть выставленной в храме. Она стояла посреди круглого бассейна, полураздетая, обернувшись назад через гибкое плечо, любуясь отражением своих великолепных ягодиц. Свет от неподвижной воды заливал её, создавая великолепный контраст между её наготой и жёсткими складками наполовину сброшенного ею хитона.

«Очень мило», — сказал мой отец. Афродита выглядела ещё более довольной.

Карус посоветовался со мной.

«Чистая красота. Разве она не копия той поразительной Венеры на озере в Золотом доме Нерона?»

«О да. Нерон верил, что у него есть оригинал!» — Карус ответил «верил» с ноткой презрительной злобы, затем улыбнулся. Он взглянул на жену. Сервия тоже улыбнулась. Я понял, что Нерон ошибается.

Им доставляло даже больше удовольствия, чем обладание их несравненным экземпляром. Это были плохие новости. Им бы очень понравилось перехитрить нас.

* * *

Пришло время заняться бизнесом.

Мой отец ушёл по тропинке, увлекая за собой Каруса, пока я бормотал что-то ни о чём Сервии. Мы всё это запланировали. Когда двое членов семьи Дидий идут в гости, всегда есть какой-то напряжённый план…

Обычно бесконечный спор о том, во сколько нам выйти из дома, к которому мы ещё даже не приехали. В этот раз папа предложил нам попробовать свои силы в уговорах с обеих сторон, а потом выбрать наиболее подходящий вариант. По крайней мере, не этот. С этой женщиной у меня ничего не получалось. Это было всё равно что взбивать подушку, потерявшую половину перьев. Я видел, как папа тоже краснел, разговаривая с Карусом.

Через некоторое время Геминус вернул Каруса на оставшуюся половину круга. Ловко меняя партнёров, он навязал то, что осталось от его знаменитого

Женское влечение к хозяйке дома, пока я нападал на её тщедушного супруга. Я наблюдал, как отец источал мужскую вежливость, обращаясь к Сервии, которая ковыляла рядом с ним. Она, казалось, почти не замечала его усилий, что заставило меня улыбнуться.

Мы с Карусом переместились к каменным скамьям, где могли любоваться гордостью коллекции.

«Итак, молодой человек, что вы знаете о шариках?» Он говорил так, словно мне было восемнадцать, и я никогда прежде не видела, как раздевается богиня.

Я видел больше обнаженных женских тел, чем было во всей его галерее, и моя картина была живой, но я был человеком мира, а не каким-то хвастливым варваром, поэтому я не обратил на это внимания.

В нашем вступительном слове меня представили как младшего партнёра аукционного дома. Поэтому я поступил неуклюже и заявил: «Я знаю, что самый большой рынок — это копии. В наши дни мы не можем продавать оригиналы, даже если упакуем их по пять штук и добавим набор сковородок для рыбы».

Карус рассмеялся. Он знал, что я не имею в виду нечто столь важное, как оригинал Фидия. Любой мог его передвинуть. Кто-то, наверное, уже это сделал.

Мой отец отчаялся очаровать Сервию ещё быстрее, чем я, поэтому они оба присоединились к нам. Эти предварительные условия установили правила. Никто не хотел поддаваться очарованию. Легкого освобождения от долга не предвиделось. Теперь мы с папой сидели рядом, ожидая, когда наши прозрачные хозяева надавят на нас.

«Что ж, это признак современной жизни, — продолжал я. — Только подделки считаются!» К этому моменту я уже знал, что, преследуя Фестуса, мне суждено разоблачить ещё одного.

«Ничего плохого в качественной подделке», — высказался Па. Он выглядел спокойным, но я знал, что он был печален. «Некоторые из лучших современных репродукций сами по себе станут антиквариатом».

Я отчаянно усмехнулся. «Возьму на заметку, что нужно вложить деньги в хорошего римского Праксителя, если когда-нибудь у меня появятся деньги и склад!» Этот намёк на бедность нашей семьи не производил впечатления на наших кредиторов.

«Лисипп — вот что тебе нужно!» — посоветовал мне Гемин, постукивая себя по носу.

«Да, я видел здесь, в галерее, прекрасного Александра!» — доверительно обратился я к нашим хозяевам. «Аукциониста всегда можно узнать. Если не считать блуждающего взгляда, когда он принимает ставки со стены — выдумывает несуществующие заявки, знаете ли, — это тот, чья уродливая морда гнётся, как морковка, ударившаяся о камень, после того, как он годами давал коллекционерам свои сомнительные инвестиционные советы…» Мы были

Ничего не добившись. Я прекратил притворяться. «Папа, Карус и Сервия знают, во что хотят вложиться. Им нужен «Посейдон», и они хотят его от Фидия».

Кассий Кар окинул меня холодным, суетливым взглядом. Но тут Сервия, их финансистка, разгладила плотные белые складки своей мантии и вмешалась: «О нет, это не будущие инвестиции. Эта часть уже принадлежит нам!»

XLIII

Я видел, как мой отец сжал его руки.

Отвергнув навязанную мне скромную роль, я ожесточился. «Я дошёл до этой истории довольно поздно. Не возражаете, если мы просто повторим факты? Правильно ли я понимаю? Говорят, мой старший брат Дидий Фест приобрёл в Греции скромную статую, якобы изображающую Посейдона и предположительно принадлежащую Фидию?»

«Известно, что мы его покупаем», — ответил Карус, очевидно, думая, что ему удалось меня остроумно принизить.

«Прошу прощения за грубость, но у вас есть квитанция?»

«Конечно», — сказала Сервия. Должно быть, она уже имела дело с моей семьёй.

«Мне показали это, Маркус», — пробормотал Па. Я проигнорировал его.

«Это тебе Фестус выписал?» Карус кивнул. «Фестус мёртв. Так какое это имеет отношение к нам?»

«Точно так и есть!» — заявил Па. Он выпрямился. «Я сделал своего сына Феста независимым от родительской власти, когда он вступил в армию». Это, вероятно, была ложь, но никто со стороны не смог бы её опровергнуть. Звучало прямолинейно, хотя я не мог себе представить, зачем Па и Фесту такая формальность. Освобождение от власти отца беспокоит только сына, который изначально чувствует себя связанным отцовской властью. В семье Дидий это никогда не применялось. Любой плебс на Авентине, вероятно, широко улыбнулся бы и сказал то же самое.

Карус отказался принять какие-либо оговорки. «Я ожидаю, что родитель возьмёт на себя ответственность за долги своего сына».

Я почувствовал острую потребность в иронии. «Приятно видеть, что некоторые люди всё ещё верят в семью как в неразрывную ячейку, отец!»

«Бычьи яички!» Возможно, Карус и Сервия восприняли это как отсылку к мистическим обрядам восточного религиозного культа.

Может и нет.

«Мой папа расстроен», — сказал я паре. «Когда кто-то говорит, что должен им полмиллиона, он теряет контроль».

Карус и Сервия посмотрели на меня так, словно то, что я сказал, было им непонятно.

Их безразличие к нашей проблеме меня поразило и даже заставило содрогнуться.

Мне доводилось бывать во многих местах, где атмосфера была более зловещей.

Громилы, вооружённые ножами или дубинками, производят яркое впечатление; здесь ничего этого не было. Однако атмосфера была мрачной и по-своему пугающей. Нам было донесено бескомпромиссное послание. Мы либо заплатим, либо будем страдать; страдать, пока не сдадимся.

«Пожалуйста, будьте благоразумны», — настаивал я. «Мы бедная семья. Мы просто не можем позволить себе столько денег».

«Ты должен это сделать», — сказала Сервия.

Мы могли говорить сколько угодно. Но как бы мы ни спорили, нам так и не удалось по-настоящему пообщаться. И всё же я чувствовала необходимость продолжать: «Давайте разберёмся, что произошло. Вы заплатили Фестусу за статую. Он добросовестно пытался её импортировать, но корабль затонул. К тому времени статуя уже была вашей. Это, — заявила я смелее, чем чувствовала, — ваша потеря».

Карус бросил в миску новый орех: «Нам никто не сказал, что статуя все еще находится в Греции».

Это было непросто. Сердце ёкнуло. Я подумал, какая дата была на их квитанции. Стараясь не смотреть на отца, я даже подумал, не продал ли им мой невыносимый братец Фидия, уже зная, что тот пропал. Наверняка папа заметил бы эту деталь, увидев квитанцию; наверняка бы он меня предупредил?

Одно было ясно: я не мог привлечь внимание к мошенничеству нашего парня, попросив сейчас же самому показать квитанцию. Не имело значения; если Фест их и обманул, я не хотел об этом знать.

«Вы хотите сказать, что купили эту вещь, не глядя?» — в отчаянии пробормотал я.

«Античный мрамор», — провозгласил Карус, очевидно, цитируя эту купчую, которую я предпочел не изучать. «Фидий Посейдон, героический пропорции, выражение благородного спокойствия, ношение греческого платья, тяжелое с прической и бородой, ростом два ярда четыре дюйма, одна рука поднята, чтобы бросить «Трезубец…» У нас есть свои грузоотправители, — сообщил он мне язвительным тоном. — Братья Аристедон. Люди, которым мы доверяем. Мы бы сделали своих собственных

« Тогда это было бы нашей потерей. Не так».

Фестус мог бы доверить им транспортный риск. Он бы это знал. Он всегда был в курсе всех дел клиентов. Так почему бы и нет? Я знал, даже не задумываясь. Фестус сам вез статуэтку домой, потому что у него на рукаве грязной туники была лишняя складка.

Это была не моя вина. И даже не вина отца.

Это не остановило Каруса и Сервию.

«Вы подаете на нас в суд?»

«Судебные разбирательства — не наша философия».

Мне удалось не прокомментировать: « Нет, только бандитизм». «Послушайте, я только недавно столкнулся с этой проблемой», — снова начал я. «Я пытаюсь разобраться в произошедшем. После пяти лет это нелегко, поэтому прошу вас проявить сочувствие. Даю слово, что постараюсь прояснить ситуацию. Прошу вас прекратить преследование моего престарелого отца…»

«Я сам о себе позабочусь!» — усмехнулся пожилой Дидий, всегда выступавший вперед с бессмысленной шуткой.

«И дай мне время».

«Не прошло и пяти лет!» — сказал Карус.

Мне хотелось драться. Мне хотелось выскочить и сказать ему, что он может сделать всё, что в его силах, но мы будем сопротивляться всему, что он сделает.

Не было смысла. Я уже обсудил это с отцом по дороге сюда. Мы могли бы помочь на аукционах. Мы могли бы забаррикадировать офис и магазин. Мы могли бы охранять оба дома и никогда не выходить на улицу без вооружённой охраны.

Однако мы не могли бы делать все это каждый день и каждую ночь на протяжении многих лет.

Карус и Сервия проявили мрачную настойчивость людей, которые упорствуют. Мы никогда не избавимся от беспокойства за себя, за нашу собственность – за наших женщин.

Мы были бы задушены расходами на всё это. Мы никогда не смогли бы избежать неудобств и общественного недоверия, которое вскоре возникает у тех, кто тянет за собой спорные долги.

И мы никогда не забудем Фестуса.

* * *

Они устали от нас. Было видно, что нас вот-вот выгонят.

Мой отец первым признал тупиковую ситуацию: «Я не могу заменить Фидия; аналога не известно. Что же касается поиска полумиллиона, то это уничтожит мои ликвидные средства».

«Реализовывай свои возможности», — посоветовал ему Карус.

«У меня будет пустой склад и голый дом».

Карус лишь пожал плечами.

Мой отец встал. С большим достоинством, чем я ожидал, он просто сказал:

«Продать всё, что у меня есть, Кассий Кар, займёт время!» Он уже не просил одолжений, а выдвигал условия. Они будут приняты; Кар и Сервия хотели получить деньги. «Пойдём, Марк», — тихо приказал Па. «Кажется, у нас много работы. Пойдём домой».

На этот раз я отказался от своего настойчивого желания публично заявить, что мы с ним почитаем разные версии «дома».

Он вышел с каменным лицом. Я последовал за ним. Я тоже был в отчаянии. Полмиллиона – это больше, чем я уже не смог собрать для своих самых заветных целей. Это было больше, чем я действительно надеялся увидеть. Если я когда-нибудь их увижу, мне нужны были деньги, чтобы жениться на Хелене. Что ж, я мог бы навсегда попрощаться с этой идеей, если бы ввязался в это.