Папа налил себе еще вина. «Выпьешь?»

«Я останусь трезвым, если буду работать».

«Ты говоришь как педант».

«Я говорю как человек, который выживает». Я протянул руку и схватил его за запястье, не давая ему поднять чашку. «А теперь скажи мне, в чём заключается твоя работа».

«Тебе это не понравится!» — успокаивающе заверил он меня.

«Я справлюсь со своими эмоциями. А теперь можешь рассказать подробнее!»

«Мне не следовало втягивать тебя в это».

«Согласен. Тебе следовало проявить сдержанность, когда эти ублюдки пинали твоих Гесперид…» Я снова начал выходить из себя. «В чём дело, па?»

Наконец он рассказал мне, хотя даже тогда извлечение подробностей было похоже на выдавливание оливок через застрявший пресс.

«Вот как всё обстоит. В мире изобразительного искусства всё требует времени. Заказывая творческие работы, люди не рассчитывают на быструю реализацию, поэтому сейчас модно не обращать внимания на проблемы».

«Как давно начался этот марафон?»

«Пару лет. Мне прислали запрос. Я отмахнулся от людей. Сказал, что это не моя проблема. Они мне не поверили. В этом году, должно быть, они вспомнили, что нужно что-то с этим делать, и вернулись. Более настойчивые».

Я скрежетал зубами. «Ты имеешь в виду, что они стали более осведомленными, что теряют деньги? На чём бы то ни было», — добавил я, хотя и знал.

«Точно. Они стали агрессивными, поэтому я метнул копьё».

«Если можно так выразиться?»

«Ну, я сказал им отчаливать».

«С пикантной фразеологией?»

«Они могли так подумать».

«Господи! И что потом?»

«На какое-то время всё затихло. Затем нагрянули на аукционы. Вчера вечером на складе — и, конечно же, на мне».

«Возможно, тебе вчера повезло. Посмотри на печень мёртвой овцы, папа. Если эти люди не будут удовлетворены в ближайшее время, кто-то может получить ещё более серьёзные увечья. Судя по тому, что ты говорил ранее, эти здоровяки могут меня избить?»

«Ты крутой».

«Я не полубог! И вообще, мне не нравится тратить свою жизнь, оглядываясь через плечо на крупных типов с гвоздями в дубинках, которые хотят попрактиковаться в охоте на подсадную упряжь на улицах».

«Они не хотят кровопролития».

«Спасибо за заверения, и скажи это своим бьющимся рёбрам! Я не уверен. В каупоне Флоры был мёртвый солдат, который мог непреднамеренно встать на пути этих людей. Это меня беспокоит…»

«Меня это беспокоит, — воскликнул мой отец. — Если ты прав, в этом не было никакой необходимости!»

«Я бы предпочёл, чтобы на следующей неделе люди, стоя у костра, не говорили обо мне то же самое! Через минуту я начну требовать от вас имена, но сначала у меня есть важный вопрос, отец». Он посмотрел на меня с болью, услышав мой тон, словно я был бесчувственным. Я заставил себя говорить ровно. «Просто скажите: эта ваша проблема как-то связана со старшим братом Фестом и его пропавшим Фидием?»

Наш отец нашел выражение изумления в своем искусном репертуаре.

«Как вы это поняли?»

Я закрыла глаза. «Давайте прекратим этот фарс, ладно? Просто признаемся!»

«Всё очень просто, — согласился Па. — Людей, которые хотят с тобой поговорить, зовут Кассий Кар и Уммидия Сервия. Пара. Они не общаются вульгарно, но в торговле считают себя влиятельными людьми».

У них большой дом с частной художественной галереей, в красивом местечке недалеко от Виа Фламиния. Они коллекционируют статуи. Фест выстроил их в очередь, чтобы заполучить своего Посейдона.

Я уже стонал. «Насколько близко выстроились?»

«Настолько плотно, насколько это возможно».

«А влиятельные персоны не любят, когда их обманывают?»

«Нет. Особенно если они намерены продолжать коллекционировать, а это, как вы знаете, сопряжено с определёнными рисками. Людям нужна репутация. Они не любят, когда их ошибки становятся достоянием общественности».

Я спросил: « Их обманули?»

«Полагаю, они так думают. Кар и Сервия, конечно же, рассчитывали получить это имущество. Но потом Фест потерял корабль и не смог его доставить».

«Они действительно заплатили за товар?»

«Боюсь, что да».

Я скривился. «Тогда их точно обманули, и нас преследуют совершенно справедливо. Сколько же — если это не дерзкий вопрос — нам, двум честным брокерам, предлагают найти?»

«Ох... скажем, полмиллиона», — пробормотал папа.

XXXVII

Когда я вышел из Септы Юлии, воздух был разреженным и холодным. Я чуть не зашёл в термы Агриппы, но не смог вынести долгого пути домой зимним вечером после того, как позволил себе насладиться и согреться. Лучше сделать тяжёлую работу, а потом расслабиться.

Отец предложил подвезти меня на своих декоративных носилках обратно в Тринадцатый сектор, но я решил пойти пешком. С меня было достаточно. Мне нужно было побыть одному. Мне нужно было подумать.

Елена ждала. «Просто быстрый поцелуй, мой дорогой, и мы уйдем».

'Что случилось?'

«У меня действительно взрослая работа! Сначала меня нанимает мать, чтобы доказать, что Фестус не преступник; теперь меня нанял отец, потому что Фестус, вероятно, преступник».

«По крайней мере, твой брат создает рабочие места», — сказал мой возлюбленный, вечный оптимист.

«Я приду помочь?»

«Нет. Неугомонный Гемин указал на меня из-за Фидия. Возможно, сюда явятся какие-нибудь вспыльчивые кредиторы, чтобы разыскать меня. Вам придётся укрыться в более безопасном месте, пока не спадет жара. Я отведу вас к любому родственнику по вашему выбору».

Она снова решила вернуться к маме. Я взял её с собой, уклонился от материнских расспросов, пообещал увидеть их обоих, когда смогу, а затем побрел сквозь сгущающуюся тьму к Целиану.

Теперь я был полон решимости разыскать друзей моего брата — отвратительных маляров.

* * *

Я попробовал Virgin, но безуспешно.

Я объездил все остальные места, где должны были тусоваться Варга и Манлий, но и там их не было. Это было утомительно, но в порядке вещей.

Конечно, в моей работе. Расследование состоит в основном из неудач. Нужны толстые ботинки и крепкое сердце, а также невероятная способность не заснуть, сидя в продуваемой сквозняком беседке, надеясь, что этот странный шорох — всего лишь крыса, а не человек с ножом, хотя ты всё время знаешь, что если тот, за кем ты вечно следишь, появится, он будет полной потерей.

Елена спросила: «Почему бы вам не пойти прямо к коллекционерам произведений искусства и не объяснить все?»

«Я пойду. Надеюсь, сначала мне будет что им предложить».

Пока я стоял и смотрел на крайне отвратительную ночлежку в худшем районе неблагополучного района этого бессердечного города, мне казалось маловероятным, что редкая старая греческая статуя будет стоять здесь с такими же холодными, как у меня, пальцами ног, ожидая, когда ее повезут на телеге в более изысканное место.

Я, наверное, провёл там четыре часа под наблюдением. Для холодного мартовского четверга это очень долго.

Улица была темной, как смоль. Она была короткой, узкой и вонючей; удобный способ сравнить её с жизнью. Ночная жизнь была в изобилии: пьяницы, блудники, ещё пьяницы, коты, которые учились у блудников, и даже ещё пьянее пьяницы. Пьяные коты, наверное. Все здесь были у амфоры, и я мог это понять. Все потерялись. Собаки; кошки; люди. Даже пожарные, подошедшие с полупустыми вёдрами, спросили меня, как пройти на Устричную улицу. Я дал им верные указания, а потом всё равно наблюдал, как их дымный факел исчез в неправильном направлении. Они шли в таверну, чтобы быстро перекусить; огонь мог просто полыхнуть.

Шлюха предложила мне быстрый секс другого сорта, но я умудрился сослаться на плохую сантехнику. Она захихикала и пустилась в медицинские теории, от которых я покраснел. Я сказал ей, что я один из бдительных, и, злобно выругавшись, она ушла. За углом, где улицы были шире, даже обычный ночной грохот тележек доставки сегодня казался слабым. А за ним, резкий в морозном воздухе, я услышал зов преторианской трубы, возвещающей о наблюдении за их огромным лагерем. Над моей головой, там, где должны быть звёзды, маячила лишь тьма.

Наконец, прохожие поредели. Мои ноги замёрзли. Ноги были слишком измотаны, чтобы топать. На мне было два плаща и три туники, но холод пробрал их до костей. Это было довольно далеко от реки, но даже

Здесь туман Тибра проникал в мои лёгкие. Ветра не было; лишь неподвижный, обманчивый холод, словно зверь, который пожирает твоё сердце, пока ты стоишь.

Это была ночь, когда профессиональные взломщики быстро выглядывали наружу, а затем решали остаться дома и досаждать своим жёнам. Убитые горем женщины слонялись вокруг Эмилиева моста, ожидая тихого момента, чтобы перелезть через парапет и прыгнуть в небытие. Бродяги кашляли до смерти в воротах Цирка. Потерявшиеся дети и беглые рабы жались к огромным чёрным стенам под Цитаделью, случайно попадая в Аид, когда забывали дышать. Метели не было, даже дождя не было. Но всё равно это была горькая, зловещая, скорбная ночь, и мне было невыносимо находиться в ней.

В конце концов я нарушил правила. Я подошёл к дому маляров, вошёл через скрипучую дверь, на ощупь поднялся на пять пролётов лестницы (к счастью, я сосчитал этажи, когда был здесь раньше), нашёл их комнату, потратил полчаса, пытаясь взломать замок, обнаружил, что дверь всё равно открыта, и теперь сидел в темноте, ожидая их. По крайней мере, теперь я был в укрытии.

XXXVIII

Манлий и Варга вернулись домой глубокой ночью, споря во весь голос с ватагой других хулиганов-художников, словно средь бела дня. Я услышал, как с грохотом распахнулась ставня, и кто-то крикнул им; они ответили с невинным спокойствием, намекавшим на то, что это обычное дело. У них не было ни малейшего представления о времени. У них не было и понятия о приличиях, но, увидев, как они выпрашивают выпивку у Фестуса, я уже это знал.

Остальные ушли, оставив моих двоих шататься наверху. Я сидел, прислушиваясь к их неровному приближению. Доносчики страшатся этого момента: сидеть в кромешной тьме и ждать неприятностей.

Я уже довольно много о них знал. Любой, кто вламывался к ним в комнату, спотыкался о брошенные амфоры. В комнате стоял кислый запах. Одежды у них было мало, и они платили меньше за стирку. Они жили в таком ненормальном режиме, что к тому времени, как им в голову приходило помыться, даже общественные бани уже закрывались. Помимо собственных запахов, которых было предостаточно, они жили в сложном сочетании пигментов: свинца, пальмовой смолы, галлов, толчёных ракушек и мела, а также извести, гипса и буры. Они питались дешёвой едой, полной чеснока и артишоков, от которых пукаешь.

Они упали туда, все в пятнах краски и грязной политике. Дым от смоляной горелки смешался с другими запахами, царившими здесь. Это позволило мне понять, что я нахожусь в общей комнате. Небольшое помещение, заставленное кроватями на трёх-четырёх человек, хотя, похоже, сейчас снимали только эти двое. Маляры не удивились, обнаружив меня сидящим в темноте. Они не возражали: я принёс им амфору. Что ж, я уже встречал творческих личностей.

Один был высоким, другой – низким, оба с голыми руками – не из бравады, а потому, что им было слишком бедно, чтобы позволить себе плащи. У обоих были бороды, главным образом для того, чтобы выглядеть вызывающе. Им было около тридцати, но манеры у них были подростковые, а привычки – ребяческие. Под слоем грязи они оба, возможно, были красивы по-своему. Они предпочитали делать свои…

знак через личность; добрый друг должен был посоветовать им, что их личности нуждаются в улучшении.

Они засунули свой факел в узкую масляную урну – погребальную урну какого-нибудь изысканного грека. Полагаю, грек всё ещё был в ней. Вот это было бы их развлечением – сделать из него светильник.

Никто из них меня не помнил.

«Кто это?»

«Меня зовут Маркус», — начал я, стараясь соблюдать полную официальность.

«Привет, Маркус! Рад тебя видеть!»

«Как твоя жизнь, Маркус?»

Я воздержался от упоминания о том, что только избранным членам моей семьи разрешено использовать моё имя. Свободолюбивые люди, особенно те, кто постоянно пьян, не знают этикета.

Манлий был дизайнером. Высокий, с заспанными глазами, он был одет в то, что когда-то было белой туникой, и носил челку из влажных чёрных волос. Манлий рисовал каракули и миниатюры. Он нарисовал аккуратные колонны, гирлянды и цветочные вазы по всему углу комнаты.

Короткие ноги Варги компенсировались пышными усами. Его туника была коричневато-марганцевого цвета, с лоскутками пурпурной тесьмы, а сандалии он носил с золотыми ремешками. Ма сочла бы его ненадёжным. Он был тем, кто умел рисовать. Он предпочитал амбициозные батальные сцены с обнажёнными по пояс мифическими гигантами. У него была хорошая линия трагических кентавров: один пятифутовый, в агонии возносившийся над его кроватью, кроваво пронзённый копьём амазонки.

«Я бы хотел познакомиться с вашей моделью!»

«Девушка или лошадь?»

«О, лошадь — потрясающие щетки!»

Наши шутки были сатирическими; амазонка была поразительной. Я делал вид, что восхищаюсь её нежным оттенком кожи, чтобы мы все могли любоваться её фигурой. Её тело чем-то напоминало девушку, позировавшую для фотографии, но больше – пылкую похоть Варги. Он улучшил её до такой степени, что она стала почти изуродованной. Я это знал.

Я знала его модель, во всяком случае, видела её. Его нарисованная боевая служанка была основана на роскошном свёртке, чьи пропорции в реальности заставили бы мужчину сглотнуть, но не ввергли бы его в отчаяние. Амазонка была воплощением смелых мечтаний.

Первоначальная модель была зрелой брюнеткой с широко расставленными смелыми глазами, глазами

Которая однажды свалилась на моего брата, почти наверняка намеренно. Это была та девушка, с которой он сидел рядом в цирке в ту ночь, когда он бросил Марину на мне. Той ночью, теперь я был уверен, он бродил по нашему городу в поисках кого-то, хотя на этот раз, как я полагал, девушка была всего лишь посланницей.