Я ему помог: «У старших были проблемы с получением образования.

«Времена были трудные».

«Но вы с Майей всегда были на каждом семестре!» — воскликнул он почти с упреком. Он не мог не помнить: мы, пожалуй, были единственными постоянными посетителями на всём Авентине.

«Наши гонорары были оплачены», — признал я.

Аполлоний яростно кивнул. «Клянусь старым мелитанином», — настойчиво напомнил он мне.

«Всё верно. Он думал, что ему разрешат нас усыновить. Он платил каждый квартал в надежде, что вырастит двух сияющих наследников».

« Он тебя усыновил? »

«Нет. Мой отец и слышать об этом не хотел».

Это натолкнуло меня на воспоминания. Для человека, который явно не проявлял интереса к детям после того, как сам их произвел, мой отец мог быть невероятно жестоким.

Завистник. Если бы мы себя плохо вели, он бы с радостью пригрозил продать нас в гладиаторы, но гордо отвергал мольбы Мелитана. Я всё ещё слышал его хвастовство, что свободнорождённые плебеи заводят детей для собственного испытания, а не для чужого удобства.

Ссоры из-за того, что мы с Майей пошли в школу, произошли незадолго до того, как папа вышел из себя и ушёл от нас. Мы чувствовали, что это наша вина. На нас висело бремя вины; это сделало нас объектом издевательств со стороны остальных.

После того рокового дня, когда папа, как обычно, ушёл на аукцион, но забыл дорогу домой, мать продолжала водить Мелитана за нос – пока даже он наконец не догадался, что усыновления не будет. Он заболел от разочарования и умер. Оглядываясь назад, понимаю, что это было довольно печально.

«Чувствую ли я, Марк Дидий, что не все хорошо?»

«Верно. Мелитан устроил кое-какие неприятности».

«Правда? Я всегда думала, что вы с Майей из такой счастливой семьи!»

Это просто показывает, что учителя ничего не знают.

Я держала чашу с вином, снова погрузившись в тревоги, которые Мелитан наслал на наш дом: Па бушевал против него и всех ростовщиков (занятия Мелитан), а Ма шипела в ответ, что ей нужно платить за квартиру. Позже Па стал предполагать, что старик так стремился заполучить права на Майю и меня, потому что мы всё равно были его побочными детьми.

Он кричал об этом Мелитану, как о пустой шутке. (Один взгляд на нас опроверг это: у нас с Майей была полная физиономия Дидия.) Мелитан оказался в дурацкой ситуации. Поскольку он так отчаянно хотел детей, он иногда даже убеждал себя, что мы его.

Конечно, это невозможно. Мама, глядя на нас, словно гром среди ясного неба, не оставила никаких сомнений.

Я ненавидел Мелитана. Я убедил себя, что если бы не гнев, который он вызывал у моего отца, мой двоюродный дедушка Скаро усыновил бы меня. Зная о ссорах, которые уже были, Скаро был слишком вежлив, чтобы предложить это.

Я хотел, чтобы меня усыновили. То есть, если бы мои настоящие родители никогда меня не забрали.

Ведь я, конечно, знал, как это часто бывает в детстве, что ни при каких обстоятельствах не принадлежу к числу бедняжек, временно воспитывавших меня в своём доме; когда-нибудь меня ждёт мой дворец. Моя мать была одной из весталок, а мой отец – таинственным и величественным незнакомцем, способным материализоваться в

Лунный свет. Меня нашёл на берегу реки честный старый пастух; моё спасение от окружавших меня трудов и суеты было предсказано в пророчестве Сивиллы…

«Ты всегда был мечтательным», — сообщил мне мой старый школьный учитель.

«Но я думал, что для тебя есть надежда...» Я забыл, что он может быть сатириком.

«Все те же академические оценки: жестоко, но справедливо!»

«Ты хорошо разбирался в геометрии. Ты мог бы стать школьным учителем».

«Кому хочется голодать?» — сердито возразил я. «Я — стукач. Это делает меня таким же бедным, хотя мне всё ещё приходится решать головоломки, пусть и другими способами».

«Рад это слышать. Тебе следует заняться тем, что тебе по душе». Ничто не тревожило Аполлония. Он был человеком, которого невозможно оскорбить. «Что случилось с твоим братом?» — задумчиво спросил он.

«Фест погиб в Иудейской войне. Он умер как национальный герой, если это вас впечатляет».

«А! Я всегда думал, что из этого ничего хорошего не выйдет…» Опять этот сухой юмор! Я ожидал длинного потока анекдотов, но он потерял интерес. «А теперь я слышал, ты подумываешь о собственной семье?»

«Слухи разнеслись! Я даже ещё не замужем».

«Желаю тебе удачи». Вновь сила чужих преждевременных поздравлений подталкивала нас с Хеленой к заключению договора, который мы почти не обсуждали. С чувством вины я осознал, что теперь, и наедине, и публично, я связан обязательствами по плану, который она воспринимала совершенно иначе.

«Возможно, всё не так просто. Во-первых, она дочь сенатора».

«Полагаю, ваше обаяние покорит её». Аполлоний понимал лишь простоту фигур на грифельной доске. Светская хватка была ему недоступна. Он никогда не понимал, почему мой отец, римский гражданин, мог быть возмущен мыслью о том, что двое его детей будут отданы иммигранту. И он не мог представить себе огромного давления, которое теперь разделяло меня и мою госпожу. «Ну что ж, когда у вас появятся собственные малыши, вы знаете, куда отправить их учиться геометрии!»

Он говорил так, будто всё просто. Его предположения были слишком заманчивы. Я позволил себе поддаться удовольствию встретить человека, который не считал мой брак с Хеленой катастрофой.

«Я запомню!» — мягко пообещал я, сбегая.

XXXIV

Вернувшись в квартиру, я застал Хелену, обнюхивающей туники. Это были те самые, которые мы носили в дорогу, только что принесённые из прачечной внизу.

«Джуно, я ненавижу зиму! Вещи, которые ты отдаёшь в стирку, возвращаются ещё хуже.

«Не носи их, они пахнут затхлостью. Должно быть, они слишком долго лежали в корзине, пока были влажными. Я отнесу их к родителям и снова выполощу».

«О, повесь мой над дверью, пусть проветрится. Мне всё равно. Некоторые места, где я сегодня побывал, не подходят для безупречно белых вещей».

Я поцеловал ее, и она воспользовалась случаем и игриво понюхала меня.

Так или иначе, мы были заняты до самого ужина.

Согласно обычаю нашего дома, я готовила. У нас была половинка курицы, которую я жарила в масле и вине на дребезжащей чугунной сковороде над грилем на кирпичном столе. Трав не было, потому что мы отсутствовали в то время, когда нам следовало бы их собирать. У Елены была дорогая коллекция специй, но их нужно было забрать из дома родителей. В общем, в квартире всё было ещё более беспорядочно, чем обычно. Мы ели, сидя на табуретках, держа миски на коленях, поскольку мне ещё предстояло купить новый стол. Моя похвала Джунии оказалась правдой: у нас действительно был впечатляющий столовый сервиз из блестящей красной самийской керамики. Для сохранности я спрятала его у матери.

Внезапно меня охватило отчаяние. Причиной тому были мысли о посуде. Проблемы накапливались со всех сторон, и перспектива того, что наши единственные цивилизованные вещи будут убраны, возможно, навсегда, была просто невыносимой.

Елена заметила мои чувства. «Что случилось, Маркус?»

'Ничего.'

«Тебя что-то тревожит, помимо убийства».

«Иногда мне кажется, что вся наша жизнь погребена под соломой на чердаке, в ожидании

будущее, которое мы никогда не сможем организовать.

«О боже! Похоже, мне стоит принести твой поэтический планшет, чтобы ты мог написать прекрасную мрачную элегию». Елена с насмешкой посмотрела на меланхоличные вещи, которые я пытался написать годами; по какой-то причине она предпочитала, чтобы я писал сатиры.

«Послушай, фрукт, если бы мне удалось раздобыть четыреста тысяч сестерциев, и если бы Император согласился включить мое имя в список среднего ранга, ты бы действительно согласился выйти за меня замуж?»

«Сначала найдите четыреста тысяч!» — был ее автоматический ответ.

«Вот это я и ответил!» — мрачно пробормотал я.

«А…» — Хелена поставила пустую миску на пол и опустилась на колени у моего табурета. Она обняла меня, успокаивающе расправив на моих коленях тёплый красный палантин. От неё исходил чистый и сладкий аромат, лёгкий аромат розмарина, которым она ополаскивала волосы. «Почему ты чувствуешь себя так неуверенно?»

Я ничего не ответил. «Хочешь, я скажу, что люблю тебя?»

«Я могу это послушать».

Она это сказала. Я слушал. Она добавила несколько деталей, которые меня немного подбодрили. Елена Юстина убедительно владела риторикой. «Так что же случилось, Маркус?»

«Может быть, если бы мы поженились, я бы был уверен, что ты принадлежишь мне».

«Я не набор кувшинов для вина!»

«Нет. Я мог бы нацарапать своё имя на кувшине. И ещё, — продолжал я упрямо, —

«Тогда ты был бы уверен, что я принадлежу тебе».

«Знаю», — сказала она, довольно улыбаясь. «Вот мы и живём вместе. Ты презираешь моё положение, а я осуждаю твоё прошлое, но мы по глупости решили делить общество друг друга. Что же ещё, любимый?»

«Ты можешь уйти от меня в любой момент».

«Или ты можешь меня бросить!»

Мне удалось ей улыбнуться. «Может быть, в этом-то и проблема, Хелена. Может быть, я боюсь, что, не имея контракта, который нужно выполнять, я могу в гневе уйти, а потом жалеть об этом всю жизнь».

«Контракты существуют только для того, чтобы определять, когда вы их нарушите!»

Каждому партнерству нужен кто-то здравомыслящий, кто будет держать колеса в правильном направлении.

«Кроме того», — усмехнулась Елена, — «когда ты убегаешь, я всегда прихожу и забираю тебя».

назад.'

Это была правда.

«Хочешь напиться?»

'Нет.'

«Может быть, – предположила она с ноткой резкости, – ты хочешь сидеть в своей обшарпанной квартирке в одиночестве, хмурясь на несправедливость жизни и наблюдая, как одинокий жук карабкается по стене? О, я понимаю. Именно это и нравится доносчику. Быть одиноким и скучающим, думая о своих долгах, об отсутствии клиентов и о десятках презрительных женщин, которые его попирали. Это заставляет его чувствовать себя важным. Твоя жизнь слишком тиха, Марк Дидий! Ты делишь небольшой, но вкусный ужин со своим грубым, но ласковым возлюбленным; это явно портит тебе вид. Может быть, мне пойти, мой дорогой, чтобы ты мог как следует отчаяться!»

Я вздохнул. «Мне просто нужно четыреста тысяч сестерциев, но я знаю, что не смогу их получить!»

«Возьми его напрокат», — сказала Хелена.

«От кого?»

«Кто-то другой получил эти деньги». Она считала, что я слишком скуп, чтобы платить проценты.

«У нас и так достаточно проблем. Нам не нужно умирать под бременем долгов».

На этом тема исчерпана. — Я крепче обнял её и вздернул подбородок. — Посмотрим, сдержишь ли ты слово. Ты была со мной груба, принцесса, — как насчёт ласки?

Елена улыбнулась. Улыбка сама по себе оправдывала её хвастовство; чувство благополучия, которое она мне принесла, было неудержимым. Она начала щекотать мне шею, доводя меня до полного бессилия. «Не бросай мне такой вызов, Маркус, если не уверен, что сможешь ответить за последствия…»

«Ты ужасная женщина», — простонала я, склонив голову и тщетно пытаясь уклониться от её дразнящей руки. «Ты даёшь мне надежду. Надежда слишком опасна».

«Опасность — твоя природная стихия», — ответила она.

Сверху её платья была складка, слегка выглядывавшая из-под брошей; я расправил её и поцеловал тёплую, нежную кожу под ней. «Ты права, зима — тоскливое время. Когда одежду возвращают из прачечной, люди надевают её слишком много…» Это действительно развлекло меня, когда я попытался немного…

из них снова от нее ...

Мы легли спать. Зимой в Риме, без горячего воздуха в дымоходах и рабов, подпитывающих жаровни, делать больше нечего. Все мои вопросы остались без ответа; но это было не ново.

XXXV

Гай Бебий не преувеличивал, сколько записей о прибывающих кораблях нам придётся изучить. Я отправился с ним в Остию. Я не собирался там задерживаться, лишь подбодрить команду, но меня ужаснули горы свитков, которые коллеги моего зятя с радостью нам предоставили.

«Юпитер, они шатаются, словно Атлант, под тяжестью мира!»

Сколько еще?

«Несколько». Это означало сотни. Гай Бебий ненавидел расстраивать людей.

«Сколько лет вы храните записи?»

«О, у нас их всех есть, с тех пор как Август придумал импортную пошлину».

Я постарался выглядеть благоговейным. «Потрясающе!»

«Вы узнали имя агента, которого использовал Фестус?»

«Нет, не видел!» — раздраженно рявкнул я. (Я совсем забыл об этом.)

«Я не хочу, чтобы мне пришлось читать эту гору дважды…»

«Нам придется игнорировать этот аспект и сделать все, что в наших силах».

Мы договорились, что я буду прокручивать названия кораблей, пока Гай Бебий медленно просматривает колонки того, кто их заказал. У меня было неприятное предчувствие, что такой способ разделения деталей может что-то упустить.

К счастью, я оставил Хелене инструкции, что вернусь домой в случае чрезвычайной ситуации – и понимать «чрезвычайную ситуацию» нужно довольно либерально. Только на следующее утро мне сообщили, что мне нужно вернуться к Геминусу.

«Извини. Это ужасно досадно, Гай, но мне пора идти. Иначе я нарушу условия залога…»

«Все в порядке, иди».

«Вы сможете продолжать в том же духе еще некоторое время?»

'О, да.'

Я знал, что Гай Бебий решил, что я просматриваю

Документы оформил слишком небрежно. Он был рад моему отъезду, чтобы продолжить свой путь в своём собственном, напряжённом темпе. Я оставил его изображать из себя большого человека среди его отвратительных дружков-таможенников, а сам сбежал обратно в Рим.

Просьба посетить Геминуса была искренней. «Я бы не стала посылать ложное сообщение, пока вы работаете!» — воскликнула потрясённая Елена.

«Нет, любовь моя… Так в чем же срочность?»

«Geminus опасается, что люди, сорвавшие аукцион, планируют снова устроить забастовку».

«Не говори, что он передумал и хочет моей помощи?»