Я кивнул ему, когда он заметил мой пристальный взгляд. «Ты должен моему бесчестному племяннику Гаюсу гонорар за находку. Но я хочу зафиксировать, что я пришёл сюда добровольно». Взгляд Петро оставался бесполезным. Я набросился на его болтливого начальника.

«Так что происходит, Марпоний?»

«Я жду, когда кто-то выступит в качестве представителя этой дамы».

Женщины не имеют процессуальных прав; им не разрешено выступать в суде, но они должны иметь представляющего их родственника мужского пола.

«Я сделаю это. Я действую от имени ее отца».

«Сенатору отправлено сообщение», — засуетился Марпоний. Елена поджала губы, и даже Петроний поморщился. Я надеялся, что Камилл Вер затерялся в каких-нибудь неизвестных общественных банях.

«Фалько будет говорить за меня», — холодно сказала Елена и добавила: «Если мне понадобится мужской рупор!»

«Мне нужен твой опекун», — поправил Марпоний. Он был педантичным занудой.

«Мы считаем себя женатыми», — сказала Хелена. Я старался не выглядеть как муж, которому только что сообщили, что счета за коммунальные услуги в три раза больше, чем он думал.

Судья был шокирован. Я пробормотал: «В социальном плане это событие будущего, хотя человек с вашим знанием Двенадцати таблиц оценит, что само согласие двух сторон на существование брака вводит договор в силу…»

«Не умничай, Фалько!» Марпоний знал все юридические правила наизусть, но редко встречал женщин, которые их нарушали. Он взглянул на Петрония, ища помощи, хотя, очевидно, вспоминал, что не доверяет его преданности. «И что мне теперь делать?»

«Боюсь, это настоящая любовь», — произнёс Петроний с мрачным видом инженера коммунального хозяйства, сообщающего о прорвавшейся поблизости канализации.

Я решил не оскорблять буржуазную этику судьи дальнейшим остроумием. Он был более привычн к угрозам. «Марпоний, Елена Юстина — невиновная сторона. Камилл очень заботится об обществе, но его благородный сын несправедливо…»

Арест может оскорбить его терпимость. Лучше всего установить факты до прибытия сенатора и встретить его, вернув его дочь, публичными извинениями.

Я чувствовал, что остальные присутствующие переживают неловкий момент.

В чудесной тёмной глубине глаз Елены мелькнуло волнение, а её хватка на моей руке казалась напряжённой. Здесь было больше неладного, чем я когда-либо предполагал.

Пришёл раб и сообщил судье, что посланники не нашли Камилла Вера. Люди всё ещё искали, но его нынешнее местонахождение было неизвестно. Добрый человек. Мой будущий тесть (так, как нам казалось уместным называть его, пока мы притворялись почтенными) знал, когда лучше всего залечь в канаву.

Его благоразумная дочь заставила себя быть любезной с судьёй: «Задавайте свои вопросы. Я в принципе не возражаю против того, чтобы отвечать в присутствии Дидия Фалька и Луция Петрония Лонга, который является дорогим другом семьи».

Спрашивай меня, чего хочешь. Если они посоветуют мне отложить ответ по какому-то вопросу, мы можем подождать до приезда отца.

Я любил её. Она ненавидела себя за то, что говорила так покорно, и ненавидела Марпония за то, что он поддался соблазну. «В качестве альтернативы, — сказал я ему, — мы все можем устроиться вокруг миски с медовыми пряниками, а пока будем ждать её разгневанного родителя, ты можешь попробовать продать этой леди тринадцать свитков по натурфилософии в ажурной библиотечной шкатулке».

Елена прозаично похвасталась: «Если там речь идет об огненных частицах, то, кажется, я это читала».

«Действуй осторожно, — поддразнил я Марпония. — Капитан стражи задержал образованную девушку!»

«Жду скорейшего набора запретов!» — саркастически бросил он, беря себя в руки. Марпоний мог быть неприятным педантом, но он не был глупцом. Если у мужчины есть хоть капля чувства юмора, Елена, скорее всего, пробудит в нём лучшее.

«Вообще-то, это избавляет её от ответственности за убийство», — улыбнулся я. «Она никогда не попадает в неприятности; она всегда свернулась калачиком на всех подушках в доме, уткнувшись носом в свиток…» Пока мы шутили, её глаза всё ещё посылали мне мучительные послания. Я отчаянно хотел узнать причину. «Дорогая, возможно, мужчина, которого ты считаешь своим партнёром по браку, сможет по-настоящему спросить, почему ты сидишь в…

в доме незнакомца с расстроенным выражением лица и в слегка ненадлежащем сопровождении?

«Это формальный допрос», — прервал Марпоний, холодно отреагировав на подразумеваемую критику. «Это закрытое заседание моего суда! Дама знает, что я судья постоянного трибунала, рассматривающего Корнелиев закон против убийц и наркоторговцев…»

«Яды, поножовщина и отцеубийство», – перевёл я для Елены. Специальный трибунал по делам об убийствах был учреждён диктатором Суллой. За сто пятьдесят лет он явно не смог искоренить смерть на улицах, но, по крайней мере, убийц судили эффективно, что устраивало Рим. У претора была целая коллегия местных судей, которых он мог призвать для рассмотрения дел, но Марпоний сам себя назначил экспертом. Он наслаждался своими обязанностями. (Он наслаждался своим статусом.) Когда он проявлял интерес к ранним этапам расследования, он мог рассчитывать на то, что его выберут для последующего слушания, если офицеры стражи когда-нибудь кого-нибудь поймают.

Теперь они меня поймали. Страдания Елены заставили меня напасть на Марпония.

«Разве в соответствии с этим законодательством не предусмотрено наказание огнем и водой за ложное подстрекательство судьи к выдвижению обвинения, караемого смертной казнью?»

«Верно». Он ответил слишком спокойно. Он был слишком уверен в своих силах. Беда облизывала мне зубы. «Обвинение пока не предъявлено».

«Тогда почему эта дама здесь?»

«Предъявление обвинения представляется вероятным».

«По какому обвинению?»

Елена сама мне ответила: «Выступала в роли соучастницы».

«Вот чёрт!» — я посмотрел на Петрония. Его карие глаза, честные и всегда открытые, заставили меня поверить. Я снова поверил Елене.

«Что сегодня случилось? Я знаю, что ты ходила в Септу и навещала моего отца». Мне было неприятно упоминать Гемина, но представить Елену как девушку, посвятившую себя семье, казалось хорошей идеей.

«Что-то произошло потом?»

«Я шла домой к твоей матери. По дороге, — сказала она виновато, — я случайно прошла мимо „Каупоны“ Флоры».

Я начал волноваться. «Продолжай!»

«Я видела, как уносили тело Цензорина. Улица была временно перекрыта, поэтому мне пришлось ждать. Конечно же, я была в переносном кресле», — вставила она, поняв, что требуется некоторая вежливость. «Носильщики разговаривали с официантом из каупоны, пока мы там застряли, и он как раз сетовал на то, что теперь ему придётся убираться в съёмной комнате».

'Так?'

«Поэтому я предложил свою помощь».

* * *

Я отпустил её руку и скрестил руки. Неприятное воспоминание о той кровавой комнате, где убили Цензорина, вернулось в мой разум. Мне пришлось отогнать его. Петроний знал, что я там был, и это само по себе было убийственно; признаться в этом Марпонию означало бы для меня ключ к тюремной камере. Отправить туда свою девушку было поступком отчаянного человека.

Я знал, зачем она это сделала. Она хотела обыскать место в поисках улик, которые могли бы меня оправдать. Но любой посторонний решил бы, что она пошла туда, чтобы убрать улики, которые могли бы меня оправдать. Марпоний не мог не подумать об этом. Даже Петро не справился бы со своим долгом, если бы проигнорировал такую возможность. Его глубокое чувство несчастья наполнило комнату, словно запах. Никогда ещё я так остро не ощущал, что наша давняя дружба находится под угрозой.

«Это было глупо», — отчётливо сказала Хелена. «Я предложила это спонтанно». Я сидела, остолбенев, не в силах спросить, добралась ли она до ужасной сцены наверху. Она выглядела такой бледной, что это казалось вероятным. У меня перехватило дыхание. «Я добралась только до кухни внизу», — сказала она, словно я передала ей свои страдания. «А потом я поняла, что моё присутствие там может только ухудшить ситуацию».

«Так что же случилось?» — удалось мне прохрипеть.

«Официант, казалось, отчаянно нуждался в компании. Полагаю, он боялся войти в комнату, где произошло убийство, даже зная, что тела там больше нет. Я пытался придумать предлог, чтобы уйти, не будучи грубым с беднягой, когда появился Петроний Лонг».

Я уставился на него. Наконец он заговорил со мной: «Подталкивать твою благовоспитанную подружку к посещению кровавого места — это выглядит отвратительно, Фалько».

«Только если я виновен!» Он, должно быть, знал, как близко я был к поражению.

мой характер. «И я ее не посылал».

«Присяжные могут вам не поверить», — прокомментировал Марпоний.

«Присяжные, как известно, глупы! Вот почему претор ожидает, что вы дадите ему совет, насколько вероятно, что это обвинение будет вынесено, прежде чем он передаст дело в суд».

«О, я дам претору хороший совет, Фалько».

«Если правосудие для вас больше, чем просто хобби дилетанта, то вы скажете, что это дело — отвратительно!»

«Я так не думаю».

«Тогда вы не думаете, что — вопрос закрыт! У меня не было мотива убивать центуриона».

«У него были к вам финансовые претензии». Без какого-либо формального сигнала атмосфера изменилась настолько, что судья принялся меня допрашивать.

«Нет, у него был иск против моего брата. Но иск был шатким.

Марпоний, я не хочу клеветать на храбрых центурионов славного Пятнадцатого легиона, но мои личные расследования уже показывают, что они не могли выдвигать это обвинение слишком открыто. В любом случае, где ваши факты? Цензорина видели живым, обедающим в каупоне, гораздо позже того, как я ушёл домой к своей семье. Петроний Лонг проверил мои передвижения на следующий день, и хотя, возможно, есть период, который я не могу описать свидетелями, вы также не можете представить никого, кто бы сказал, что видел меня у Флоры, когда солдат погиб.

«Тот факт, что вы так резко с ним не согласились...»

«Я исключаю! У нас была очень странная ссора, начатая им прямо на глазах у любопытной публики. Если вы основываете свои доводы на этом, вы называете меня очень глупым человеком».

Марпоний нахмурился. На мгновение мне показалось, что я контролирую ситуацию, но затем ощущение изменилось. Он сделал жест в сторону Петрония. Вот-вот должен был возникнуть какой-то заранее согласованный неприятный вызов.

Петроний Лонг, чьё несчастье стало ещё более унылым, встал со своего места в дальнем конце изысканно обставленной комнаты и подошёл ко мне. Он развернул кусок ткани, который сторожил, и протянул мне какой-то предмет. Он держал его вне моей досягаемости, следя за тем, чтобы Марпоний и Елена могли видеть моё лицо.

«Ты узнаешь это, Фалько?»

У меня была доля секунды, чтобы принять неверное решение. Промедление было бы для меня решением. Я выбрал честный вариант, как последний дурак. «Да», — сказал я. — «Похоже, это один из кухонных ножей моей матери».

Затем Петроний Лонг сказал мне тихим голосом: «Елена Юстина нашла его сегодня утром среди другой утвари на кухонном столе каупоны».

XXVIII

Преступники сбежали. На секунду я понял, почему.

Я уставился на нож. Он не мог вызвать восторга у ножовщика. Рукоять была корявая, костяная, крепилась толстым железным кольцом к тяжёлому клинку, сужающемуся к цельному острию. Остриё было слегка изогнуто, словно когда-то нож застрял и погнулся; такую зазубрину на конце прочного ножа невозможно выпрямить.

Он был похож на все остальные ножи моей матери. Они не были настоящим набором, но все они были привезены из Кампаньи, когда она вышла замуж. Это были крепкие деревенские ножи, которыми она орудовала с большой силой. Во многих других домах Рима наверняка есть похожие ножи. Но я знала, что это её нож. На рукояти были нацарапаны её инициалы: JT, что означает Джунилла Тасита.

Комната была довольно большой, но вдруг показалась тесной и полной дыма от жаровен, которые её согревали. Окна были высокими и квадратными; я слышал, как шквал ударов по дорогому стеклу, а одна створка дребезжала. Коренастые рабы с прямо остриженными волосами постоянно сновали туда-сюда. Вот я, под угрозой изгнания или чего-то похуже, пока эти дурачки ходили и уходили, убирая пустые чаши и присматривая за лампами. Елена снова опустила свою руку на мою; её рука была ледяной.

Марпоний теперь всё делал строго. «Петроний Лонг, ты показывал этот нож матери Дидия Фалько?»

«Да, сэр. Она признаёт, что изначально он принадлежал ей, но утверждает, что потеряла этот как минимум двадцать лет назад».

«Как она может быть в этом уверена?»

«Она узнала деформированный наконечник». Спокойное терпение Петро, отвечавшего на вопросы судьи, лишь ещё больше меня угнетало. «Она вспомнила, как наконечник застрял в дверце шкафа, когда её дети были маленькими».

«Есть ли у нее какие-либо объяснения, как это попало в каупону?»

«Нет, сэр».

«Опишите, как это было найдено».

Лицо Петрония стало каменным. Он представил свой отчёт с безупречной беспристрастностью: «Сегодня днём я приказал убрать тело. Позже я вошёл в каупону, чтобы завершить осмотр места преступления. Труп солдата и раньше мешал полноценному расследованию. Я видел, как Елена Юстина разговаривала с официантом у подножия лестницы, ведущей из кухни в съёмные комнаты».

«Я помню!» — важно сказал Марпоний.

При моём приближении Хелена обернулась и, казалось, заметила этот нож на верстаке; она подняла его. Мы оба много раз обедали в доме матери Фалько. Мы обе узнали узор и инициалы. Хелена не стала его прятать, а сразу же передала его мне.

«Как вы видите, он был вымыт, но вокруг соединения вала имеются следы красноватой краски».

«Ты считаешь, что это кровь?»

«Боюсь, что да».

«Каково ваше толкование?»

Петро медленно протянул: «Я спросил официанта о ноже. Я не сказал ему, что знаю, откуда он. Он утверждал, что никогда раньше его не видел; он не пользовался им у Флоры».