В год начала еврейского восстания, когда Нерон послал Веспасиана подавить его, а Пятнадцатый легион был переброшен из Александрии на помощь, Фест вернулся домой на больничный. Он организовал одну из ран, на которых специализировался: она выглядела достаточно серьёзной, чтобы получить путёвку на лечение в Италию, хотя, ступив в Остию, он, казалось, мог делать всё, что ему вздумается, особенно если это касалось девушек. Чужие

В основном, девушки. Фест считал патриотическим долгом невоюющих предоставлять центурионам своих женщин в отпуск домой. Женщины с этим согласились.

Армия была менее свободной и непринуждённой. Легионы были так растянуты по пустыне, что им был нужен каждый солдат. После шести недель в Риме Фест был раздосадован срочным отзывом в Иудею.

«Фестус показался нам одним из тех, кто сумел выжить. Никто из нас не мог себе представить, что он вернётся, чтобы быть убитым».

«Фестус, вероятно, меньше всего это представлял себе», — сказала Елена. «И вот тут-то я и начинаю раздражаться?»

«Боюсь, что так...»

В его последний вечер в Риме, когда я видел его в последний раз, мы пошли в Большой цирк. Фест всегда был завсегдатаем цирка, главным образом из-за дерзких женщин, с которыми он мог сидеть рядом на общих местах. Он был завсегдатаем девушек, которые посещали те немногие места, где девушки могли открыто выставлять себя напоказ. Вблизи Фестуса женщины охотно выставляли себя напоказ. Я наблюдал за ними с изумлением и восхищением. Это происходило даже тогда, когда, как в тот вечер, с ним была его давняя подруга Марина.

Фестус не видел ничего необычного в том, чтобы провести последнюю ночь отпуска дома с младшим братом и его девушкой. Из-за этого мы чувствовали себя неловко. Он просто не замечал этого. Так же, как, казалось, не замечал моего вожделения к этой девушке.

«Была ли Марина привлекательной?»

«Отчётливо».

«Не трудись ее описывать», — прорычала Хелена.

Фестусу всегда нравились женщины, привлекающие толпы. Даже когда Марина дулась из-за отъезда Фестуса из Италии, мы все оглядывались, когда садились на скамейку в «Цирке», и позже, когда Фестус таскал нас по тускло освещённым барам, она делала нас весьма заметной компанией. Она знала Фестуса много лет. Как неотъемлемая часть общества, она по праву могла чувствовать себя увереннее, чем разные кошечки, которые поддавались страсти несколько дней, а потом легко махали им на прощание. Предполагалось, возможно, даже самим Фестусом, что однажды он на ней женится. Сомневались только мама. Она как-то сказала мне, что скорее всего он возмутит всех, притащив домой экзотическую куколку, с которой был знаком всего две недели, и объявив, что нашёл настоящую любовь.

Фестус, безусловно, был романтичен. Однако он умер, не успев опомниться. Это избавило маму от необходимости дрессировать какую-то девчонку, которая считала себя слишком красивой, чтобы помогать по дому. Мне пришлось шокировать семью появлением необычной девушки, а Марина осталась незамужней, но неуязвимой. Она была членом семьи. Потому что к тому времени Марина оказала нам честь, родив мою племянницу Марсию.

Маленькая Марсия была уверена в пожизненной поддержке клана Дидий. Если кто-то намекал Марине, что Фест, возможно, не отец Марсии, Марина тут же резко отвечала: если Фест не виноват, то виноват я.

* * *

Елена выдавила из себя: «Я как-то спросила тебя, твоя ли Марсия. Ты отрицал это».

Я тогда её почти не знал. Я пытался произвести на неё впечатление. Объяснить Марсии всё было слишком сложно. Возможно, мне всё равно стоило это сделать.

Теперь стало хуже.

«Допустим, подлежащее содержит вопросительный знак…»

А случилось вот что: ранним утром, когда Фест, Марина и я были слишком пьяны, чтобы быть осторожными, мой великодушный братец связался с несколькими подвыпившими художниками в дешёвой таверне у подножия Целийского холма. Его новые друзья вполне соответствовали уровню Феста: все они были плохо засоленными корнишонами, без денег в потрёпанных карманах туник, но с лёгкой привычкой садиться за чужой стол и громко требовать ещё вина. Я устал. Я был очень пьян, но уже достаточно оправлялся, чтобы чувствовать себя угрюмым и сквернословящим. К этому времени выпивка казалась мне непривлекательной. Даже терпеть Фестуса временно потеряло для меня всякий блеск. Я сказал, что ухожу. Марина объявила, что с неё тоже хватит. Фест попросил меня отвезти Марину домой.

Он обещал немедленно последовать за мной. Он был уверен, что забудет о ней. Честно говоря, у меня было сильное подозрение, что дерзкая брюнетка, сидевшая рядом с ним в цирке, теперь ждёт его на каком-нибудь балконе. Марина тоже заметила эту брюнетку.

Поскольку это был её последний шанс увидеть его, Марина восприняла это очень болезненно. Когда мы приехали к ней домой, она пожаловалась, что он с ней плохо обращается. Я тоже чувствовал себя обделённым; это был мой последний шанс увидеть его. Он мог бы хоть раз бросить каких-нибудь угрюмых незнакомцев и остаться с нами. Ожидание, что он нас подведёт, пока мы плелись за ним по винным барам, создало прекрасную давнюю…

глава самодовольства.

Я сделал глупое замечание, что Фестусу повезло, что я не из тех, кто пытается его обмануть. На что Марина сказала: «Почему бы и нет?»

* * *

Позже Марина дала понять, что это событие доставило ей мало удовольствия.

У меня тоже не было ни малейшего шанса насладиться жизнью. Алкоголь, чувство вины и смятение всё испортили.

В какой-то момент следующего утра я снова оказался в своей квартире, не имея ни малейшего представления, как и когда я там оказался. Я знал, что Фестус уехал бы в порт несколько часов назад, если бы был в состоянии. (Он был в состоянии, и он это сделал.) Так что мы даже не попрощались.

Неделями я избегал Марины. Я находил предлоги, чтобы как можно чаще уезжать из города. Позже я узнал, что она беременна, но все считали, что отцом ребёнка был Фестус; мне было приятно думать так же.

Затем, год спустя, настал день, когда я вернулся от двоюродного дедушки Скаро, который жил в семейном поместье в Кампанье. Я пошёл сообщить матери новости о её родственниках. Вся семья собралась. Помню, я заметил документ, лежавший на столе. И когда ни одна из женщин не захотела говорить (на этот раз), один из моих зятьев сообщил мне новость: Фест возглавил вылазку через крепостную стену в каком-то засушливом городе под названием Вефиль в Галилее и был убит, когда вернулся, чтобы позвать своих людей. Он был награждён Стенной короной за то, что первым пересёк вражеский вал, а его героический прах был развеян в Иудее.

Сначала я не мог поверить. Даже сейчас мне иногда казалось, что это сон или обман.

Выяснилось, что Марина и Фест никогда не переписывались, и она не видела смысла менять это, просто чтобы сообщить ему о появлении дочери. Зачем его беспокоить? Когда он возвращался домой, Марина знакомила его с хлюпающим ребёнком, и Фест сразу же её обожал. (Это было верно. Помимо того, что Марсия была красивым ребёнком, мой брат был очень сентиментален.) Потерять брата было уже само по себе тяжело. Именно на том же семейном сборе, после моего возвращения из Кампаньи, мне подсунули Марину.

Внезапное публичное заявление о нашей ночи, которую так бездумно называют любовью. Она сделала дикое заявление, объявив, что я должен о ней заботиться, потому что наша неудачная интрижка произошла, когда она зачала маленькую Марсию.

Моя семья отреагировала на эту новость, как обычно, добродушно. Никто не сомневался. Я проявила к новорожденному явную нежность, а в свой последний визит Фестус, в конце концов, был ранен.

«Он был ранен в эту область?» — перебила меня Елена. Она слушала меня с ошеломлённым выражением лица, не совсем не испытывая ко мне сочувствия.

«Послушай, это касается моей семьи: это безумная история. Фестус», — тихо сказал я.

«ударился ножом в ногу».

«Извините. Я забыл, что люди нелогичны. Что случилось?»

«Что ты думаешь? Меня встретили потоком оскорблений и велели жениться на девушке».

Хелена выглядела ещё более оцепеневшей. Она подумала, что я говорю ей, что скрываю жену.

Это чуть не случилось. Под влиянием ещё большего чувства вины и смятения, да ещё и в состоянии сильного опьянения, я услышал, как сам соглашаюсь. Марина, с её сильным инстинктом самосохранения, прикинула, сколько жизней мы собираемся погубить, и даже она запаниковала. Она восстановила Феста в отцовстве Марсии и поспешно отступила. Мне же это принесло ещё больше оскорблений, хотя и с меньшей ценой.

Осталась та же ситуация.

«Какова же на самом деле нынешняя ситуация?» — усмехнулась Елена.

«Только то, что вы думаете».

«Я считаю, что это ужасно».

'Довольно.'

Конечно, мне нужно было заботиться о ребёнке. Ради брата. И ответственности за мать тоже не было никакой. Совесть – ужасная штука. Марина имела надо мной власть, от которой я никогда не откажусь. Она могла бы уйти и выйти замуж, но зачем ей это, когда она может свободно наслаждаться жизнью, а я оплачиваю счета? Тем временем я сам стал мишенью для всевозможных издевательств, когда мои родственники давали себе волю проявить свой талант.

* * *

Хелена не ругалась. Она выглядела расстроенной, но не злопамятной. Я бы предпочёл увидеть, как кидают кувшины. Понимание всегда делает меня несчастным.

Не в силах больше выносить напряжение, я вскочил и зашагал взад-вперед.

Хелена стояла, облокотившись на кухонный стол мамы, и склонила голову на руки. Наконец я встал позади неё, положив руки ей на плечи.

«Элена, не суди о настоящем по прошлым событиям. Ты должна знать, что со мной произошло нечто невероятное, когда я встретил тебя».

Она допустила и контакт, и комментарий, не отреагировав.

Беспомощный, я отошёл. Елена встала, потянулась и вышла из комнаты, очевидно, собираясь спать. Меня не приглашали, но я всё равно пошёл следом.

Мы пролежали в темноте, казалось, несколько часов, не прикасаясь друг к другу. Должно быть, я задремал, потому что проснулся снова с несчастным видом. Елена лежала неподвижно. Я положил руку ей на плечо. Она проигнорировала это. Я обиженно отвернулся.

Через секунду Хелена тоже шевельнулась. Она подкралась ко мне сзади, уперевшись коленями в сгиб моих ног и прижавшись лицом к моей спине. Я подождал достаточно долго, чтобы хоть что-то сказать, но она не успела, как снова отскочила. Затем я осторожно перевернулся и прижал её к себе. Какое-то время я чувствовал, как она плачет.

Всё было в порядке. Это была моя вина, но она плакала от облегчения, что мы теперь в объятиях друг друга. Мы были друзьями. Мы будем друзьями ещё долго.

Я держал Хелену на руках, пока ее горе не утихло, а затем мы крепко уснули.

XIX

Ночь была холодной. После Севера, где к зиме готовятся лучше, чем в средиземноморских странах, мы чувствовали это ещё сильнее. Плохая погода всегда застаёт Рим врасплох. Лишь жаровня спасала от холода в долгие тёмные часы, и к рассвету в старой комнате моего брата становилось душно. Всё ещё прижимаясь друг к другу, мы оба проснулись.

Елена планировала: «Если ты собираешься увидеть эту Марину, я, пожалуй, тоже пойду».

Я подумал, что будет лучше для всех, если я пойду один. Высказывать эту точку зрения казалось плохой идеей.

* * *

Марина привыкла быть максимально неудобной. (Она, безусловно, была как раз к месту в нашей семье.) Она жила, как и всегда, прямо за поворотом Авентина, по ту сторону Аппиевой дороги и почти у подножия Целиана, на улице с причудливым названием Vicus Honoris et Virtutis. Эта ирония была слишком очевидна, чтобы её комментировать. Если бы честь и добродетель были условиями для жизни здесь, это была бы пустая улица.

«Она очень красивая?» — спросила Елена, когда мы шли туда вместе.

«Боюсь, что так. Фестус привлекал драматичных женщин».

«В отличие от тебя?»

Это прозвучало замысловато. «Я выбираю характер… А внешность в придачу — это, конечно, приятный бонус». Я понял, что она смеётся надо мной.

Непринуждённая атмосфера закончилась, как только Марина впустила нас в свою двухкомнатную хижину. Я уже и забыл, какая она эффектная. Я заметил, как Елена слегка вздохнула.

Ее свирепый взгляд на меня говорил о том, что она считает, что ее недостаточно предупредили.

Дела шли не очень хорошо.

Марина была невысокой, смуглой, знойной женщиной с огромными, широко расставленными глазами. Она постоянно водила ими, что вызывало нервозность. С тонким носом.

и высокие скулы, она имела лёгкие восточные черты лица. Это впечатление усиливалось её манерами: она считала элегантными жесты, связанные с согнутыми запястьями и театрально приподнятыми пальцами.

Когда-то она была косоплеткой, но теперь не испытывала особой нужды играть с работой. Теперь у неё был я. Найдя честного и ничего не требовательного ухажёра, Марина получила возможность уделять время своей внешности. Её друзья-мужчины были очень довольны результатом. Так и должно было быть. Результат можно было повесить в рамку. Фортуна была так же щедра к Марине, как и я; её победы обретали чувственные формы в сочетании с непринуждёнными манерами, становясь привлекательными товарами ещё до того, как они обнаружили бессрочный залог на моей банковской ячейке.

На неё было приятно смотреть, но её образ вселяющей благоговение богини исчез, как только она открыла рот. Она родилась простолюдинкой и отчаянно пыталась сохранить верность своему происхождению. «Ах, Маркус!» — Голос был хриплым, как мешковина. Она, конечно же, поцеловала меня. (Ну, я же платил по счетам.) Я отступил назад. Это лишь дало Елене больше места, чтобы осмотреть безупречную фигуру на этом потрясающем теле. Марина сделала вид, что заметила Елену. «Почему тебе в последнее время нужна сопровождающая?»

«Руки прочь, Марина. Это Елена Юстина. Она считает меня крутой и утончённой, а в моём прошлом было полно очень простых девушек».