– Милая!

Меня разбудил низкий ласковый голос Гейба в ухе. Я моргнула, повернула голову набок и увидела: он лежит рядом на смятой простыне, а на темных волосах в лучах солнца играют торфяного оттенка блики. Он неспешно улыбнулся, точно не мог удержаться, и мое сердце сжалось от любви и тоски.

– Привет, дорогой! – Я перевернулась, впитывая в себя каждую черточку, проводила рукой по гладким плечам, спускалась от ребер к бедру, ощущая тепло его кожи – вот он весь, во плоти.

– Я люблю тебя, – сказал он, и почему-то внутри что-то заболело, надломилось. В чем дело? Отчего знакомые слова ранили меня, как нож, как физическая боль под ребрами?

– Гейб? Что такое?

Он лишь покачал головой.

– Просыпайся, Джеки.

– Я не сплю! – Как только слова слетели с губ, я сразу поняла: неправда. Гейб все еще качал головой, отодвигался дальше. Я потянулась к нему, а он уже ускользал. – Гейб, нет! – всхлипнула я. – Пожалуйста, подожди меня!

– Проснись, Джеки, – прошептал он.

Мне хотелось кричать: «Нет, нет, я не хочу возвращаться!»

Поздно. Я окончательно проснулась. На закрытые веки падали лучи солнца, теперь уже настоящего. Я вернулась в реальный мир. Мир, в котором не было Гейба, а боль мучила до тошноты явственно. Сердце щемило от тоски. Сон казался настоящим, невыносимо настоящим, и я не хотела просыпаться.

Однако что-то изменилось. Впервые за… сама не помнила сколько, под спиной была не твердая холодная земля, а мягкая, как губка, постель. Боль, еще вчера острая и неотступная до дрожи, теперь странно отдалилась. И мне было тепло, даже жарковато.

Я открыла глаза. В них ударил ослепительный свет. Где же я?.. В палатке? Рядом висела ткань. Хотя нет, не в палатке: я заметила потолок и окно за кроватью.

Пока измученный разум пытался понять, я обратила внимание на другое: на стуле у кровати сидела Хел и что-то смотрела в телефоне.

Я попыталась заговорить, но из горла вырвался только хрип. И этого оказалось довольно: она резко вскинула голову и просияла от облегчения.

– Джеки! Слава богу! Молчи, милая. Ты в больнице. Ты нас здорово напугала, честно говоря.

Я сглотнула. В горле пересохло, меня слегка подташнивало. Попыталась приподняться на кровати, но руку что-то связывало, и от движения заболел бок, причем как-то непривычно. После недолгой борьбы я сдалась и дрожа опустилась на подушки.

– Я под арестом? – Вышло скорее: «Я подрст?»

Хел поняла и покачала головой.

– Вряд ли. Точно не знаю, хотя никто такого не говорил, и полиции тут нет. Пока ты спала, заглядывала та женщина, Малик, но врачи не пустили.

Я закашлялась, и Хел вскочила налить мне воды. Поднесла тонкий пластиковый стаканчик к губам, и я глотала теплую жидкость, будто марочное вино, а затем опять кашлянула.

– Где Коул? – сипло спросила я. В носу и горле непонятно першило. Заболела?..

– Не знаю, – с сожалением ответила Хел. – Малик ничего не сказала.

Я призадумалась. Коула задержали? Он успел скрыться? Если да, как долго в бегах?

– Сколько времени?

– Сейчас… – Хел посмотрела на экран. – Десять тридцать. Утра.

Я обхватила голову руками, стараясь подсчитать, хотя от простейшего усилия в висках застучала боль. Ладонь заныла, и я увидела: ничего руку не связывало, просто на сгибе локтя была закрепленная пластырем канюля, а от нее извивалась вверх трубка.

Последним вспоминалось только, как я гналась за Коулом по лестнице, а полицейский меня схватил. Где-то за полночь.

– Значит, я проспала… десять часов?

Лицо Хел изменилось. Она покачала головой и мягко сказала:

– Десять тридцать понедельника. Ты пролежала без сознания больше суток, сестренка. Я уже испугалась. Да все испугались. Ты немного пришла в себя после наркоза, но вроде бы меня не узнала.

– Наркоза?!

– Ну да, после операции.

– Что?!

– На боку. Тебе наложили кучу швов. Врач сказал… Э-э… Сепсис и двухмоментный разрыв селезенки вроде бы. Как ты умудрилась? В тебя стреляли?

Я подавила стон. Внезапно у капельницы и тянущего чувства в боку появилось объяснение. Швы. Конечно. Скорее всего, накачали лекарствами под завязку, поэтому и боль казалась такой отдаленной, а мысли путались.

– Нет, сама виновата. Напоролась на пику. Когда через забор лезла.

– Могла бы догадаться! – Хел улыбалась со слезами на глазах. – Конечно. Боже, Джеки, как я испугалась! Я никак не могу потерять и тебя тоже. После… мамы и папы. У меня есть только ты!

Она это уже говорила… Точно в прошлой жизни, когда все началось, мы сидели на кухне у нее дома.

Хел нежно приобняла меня, и я закрыла глаза, прижимаясь к ней в ответ. Хотелось плакать, но по другой причине. Она ведь неправду сказала. У нее были Роланд, Китти и Милли – собственная семья.

А вот у меня – никого.

Я сделала то, что хотела. Однако не вернула Гейба, это невозможно. Он умер. А мне предстояло будущее в одиночестве.

Я с трудом сглотнула, а Хел вытерла глаза, смеясь над собой. Когда она искала платок в кармане, из-за шторы донесся шум.

– Тук-тук. Можно войти?

– Конечно, – дрожащим голосом ответила я. Из-за шторы показалось лицо старшего детектива Малик.

Тело отозвалось быстрее разума: я напряглась так, словно убегала от хищника, а не лежала на больничной койке. Я скрывалась от этой женщины целую вечность и не могла привыкнуть к мысли: погоня окончена.

– Как себя чувствуете? – осторожно спросила она.

Я поскорее скрыла испуг.

– Фигово. Вы… его арестовали? Коула?

Лицо Малик просветлело.

– Да. Поймали на полпути благодаря вашей записи…

– Записи? – удивилась Хел. – Какой?

– Вижу, вы в «Твиттере» давно не бывали, – суховато отметила Малик. Хел покачала головой, а Малик удивленно и слегка устало объяснила:

– За последние сутки ваша сестра, так сказать, завирусилась. Мало было загрузить подробное руководство по взлому популярного приложения, так она решила провести трансляцию из дома преступника, в который, между прочим, вломилась. Любопытное получится судебное разбирательство. Одному богу известно, где найти присяжных, не видевших трансляцию. С другой стороны, без записи мы не возбудили бы против него дело… – Она пожала плечами.

– Что? – Хел изумленно перевела взгляд с меня на Малик.

Я закрыла глаза, не в силах объяснять. Да, я по наитию вытащила телефон Гейба из рюкзака, включила, начала трансляцию, а затем сунула в передний карман, направив камеру в темноту. Понятия не имела, узнают ли по записи лицо Коула, не говоря уже про голос, или получится невнятная ерунда, где ничего не разберешь. Однако на этот телефон я возлагала все надежды – на телефон и сигнал, который он посылал Малик, точно сообщая, где найти меня… и Коула.

И Малик приняла сигнал.

Я потянулась за телефоном, когда полицейский, скотина эдакая, меня ударил. Разумеется, сильно его винить не стоит. Работа дала мне важный урок: если имеешь дело со вспыльчивыми полицейскими, нельзя лезть в карман, не предупредив. А что сделала я, человек в розыске за убийство? Потянулась к карману и его не спросила. Он же не знал про мой бок. С другой стороны, мог бы не бить так сильно! Вероятно, он своей дубинкой разорвал и без того поврежденную селезенку.

– Так значит… С моей сестры сняты обвинения? – Хел нахмурилась.

– Да. Я уполномочена заявить, что вас больше не подозревают в убийстве вашего мужа. – Малик отвечала на вопрос Хел, но смотрела на меня с состраданием в карих глазах. – Соболезную вашей утрате, Джакинта.

– Хорошо, – еле выдавила я. Горло перехватило от слез. К тому же мы обе знали, это неподходящее слово: в смерти Гейба нет ничего хорошего, и я никогда не стану прежней.

– И предъявляете Коулу обвинение в соучастии? – уточнила Хел. Малик пожала плечами, подразумевая скорее «возможно», чем «не знаю».

– Не в моей компетенции. Подозреваю, что даже с записанным признанием это сделать нелегко. Зато есть нарушение Закона о неправомерном использовании технологий. По его вине Watchdog и Puppydog фактически круглые сутки следили за пользователями через камеры, микрофон, местоположение. Также ему могут предъявить обвинения в содействии терроризму и шпионаже, когда выясним, куда поступала информация.

– Вы определили, кто за этим стоит? – спросила Хел.

– Мой отдел другими вопросами занимается, но между нами говоря, у СИС есть крепкая версия, нужно только изучить цифровые следы. Конечно, из Коула выжмут все, и в обмен на показания ему скостят срок, но будьте уверены: сядет он надолго.

Я сглотнула, пытаясь сдержать слезы.

– Спасибо вам.

Малик резковато кивнула, будто бы тоже не найдя слов.

– Так, у нас есть еще вопросы, но они подождут. Вы пока отдыхайте. Берегите себя, Джеки. Если что-нибудь понадобится… – Она положила на прикроватную тумбочку визитку и постучала. – Просто звоните.

– Спасибо, – ответила Хел и встала. – Я вас провожу. Думаю, ей надо отдохнуть. Согласна, Джеки?

Я кивнула, не решаясь заговорить. Они выскользнули за штору, шаги удалялись, открылась и закрылась дверь палаты, а затем наступила тишина.

Я закрыла глаза, и горячие слезы, которые сдерживала со смерти Гейба, заструились по щекам. В груди поднималось рыдание, удушающий комок боли грозил разорвать меня изнутри.

Все кончено. Я понятия не имела, как быть дальше. Ничего уже не могла сделать для Гейба. Не осталось причин идти шаг за шагом, как во время поисков убийцы. Я нашла его, пусть не того, кто держал нож, зато человека, который навел преступников на Гейба. А теперь?..

Со смерти Гейба я много раз жалела, что не могу плакать, а сейчас слезы хлынули сами собой. Поток не прекращался, струился по щекам на белоснежные простыни, а грудь содрогалась – не от благопристойных всхлипов, которые я представляла, а от громких, отрывистых рыданий, рвущихся против воли из глубины души, разрывая сердце и горло. Настоящая физическая боль, от которой натянулись швы на боку, а душа мучилась.

– Так-так. – Шторы раздвинулись. У кровати появился медбрат, со встревоженным видом скрестив руки на груди. За спиной у него стояла тележка, уставленная тарелками. – В чем дело?

Я только покачала головой, пытаясь найти силы и ответить: «Я не голодна, пожалуйста, уйдите», – но слова не шли с языка, и медбрат успокаивающе взял меня за руку.

– Ну же, не плачьте! – На бейдже было указано имя: Харрисон Картер. Говорил он с ямайским акцентом, как мой пожилой сосед по Солсбери-лейн. Я еще перелезла через его забор. От воспоминания о доме я разрыдалась сильнее. – Так нельзя. Вам больно?

Он угадал, и от рыданий становилось еще больнее, но я покачала головой. Плакала не поэтому. Весь морфий мира не смог бы прекратить поток слез по Гейбу.

– Вот… – Харрисон взял с тележки пластиковый поднос с тарелкой под крышкой. – Поешьте. Сразу повеселеете. У нас есть вкусный пастуший пирог для веганов.

Он протянул мне поднос, и от запаха казенной еды из заморозки меня так затошнило, что я отвернулась.

– Ну же, – ласково уговаривал Харрисон. – Хоть кусочек, ради ребенка!

Я ослышалась?..

– Что? – Слезы прекратились так внезапно, будто мне дали пощечину. Я повернулась к медбрату, а он не заметил моего потрясения и сказал, ободряюще улыбаясь:

– Позову врача, если волнуетесь, но на снимке все хорошо.

Я впилась ногтями в ладонь, не то закричала бы ему в лицо. Какая ужасная жестокость: напоминать о возможности, ушедшей вместе с Гейбом! Горло сжалось от боли, которую мне причиняла его ошибка.

– Я не беременна, – процедила я через стиснутые зубы, и каждый ныл. – Вы ошиблись.

Озадаченный Харрисон поднял с кровати медицинскую карту, взглянул на нее и на меня.

– Вы Джакинта Кросс?

Я кивнула. Теперь в глазах Харрисона светилось сочувствие.

– Не ошибся, – мягко отозвался он. – Бедная, вы не знали?

Внутри все похолодело. Сердце, казалось, замерло и вновь неровно забилось, а кончики пальцев закололо от шока.

– …узнали на стандартном обследовании, – звучал голос медбрата точно через толщу воды. – Извините, мы думали, вы в курсе. Новость хорошая?

Я не ответила: вспоминала, какой сейчас день, да хотя бы месяц! Сколько прошло с последней менструации? Недели четыре? Нет, больше. Последняя… где-то между Рождеством и Новым годом. Я смутно помнила, как на всякий случай взяла с собой менстуральную чашу, когда собиралась в «Арден-альянс». Потом закрутилось, и эта мелочь вылетела из головы. Да я и не задумывалась: цикл у меня был не очень регулярным, поэтому день-два задержки ничего не значили.

Но сейчас середина февраля. Следовательно… Шесть-семь недель.

Ребенок Гейба.

Это многое объясняло. Могла бы догадаться. Шесть недель задержки. Нервное истощение. Даже тошнота, которую я списала на гноящуюся рану в боку, по симптомам напоминала утреннюю тошноту беременных. Меня одно удивляло: как ребенок все со мной пережил – истощение, инфекцию, а теперь еще и разрыв селезенки. Да разве такое возможно?

– Как себя чувствуете? – встревоженно поинтересовался Харрисон. – Позвать врача?

Я проглотила ком и спросила:

– Вы сказали, с ним… с ребенком… все нормально?

На вопрос не ответила, но он кивнул.

– Да. Сделали снимок. Ваши антибиотики можно принимать при беременности. Об этом не волнуйтесь, а вообще новость хорошая? – с неподдельным опасением уточнил Харрисон.

И впервые за… все время со смерти Гейба, наверное, новость и впрямь оказалась хорошая.

– Да.

– Фух! – Медбрат улыбнулся. – Признаться, напугали вы меня! Главное, вы рады. А как насчет пирога?

Мне правда очень хотелось есть.