Добралась до квартиры Коула совсем ослабевшей и дрожа от боли, зуб на зуб не попадал, несмотря на высокую температуру. Раз споткнулась о бордюр и ударила рюкзаком по ребрам – боль пронзила все тело, и я не смогла сдержать крика. Он жутким эхом разнесся по пустынным причалам и узким проходам. Я замерла от страха, как дикий зверек при виде ястреба: вот-вот откроются окна, послышатся шаги, и люди сбегутся на звук…

Волновалась зря. В Лондоне если и услышат ночью женский крик, на улицу никто не выйдет. С другой стороны, дома в том районе дорогие, с тройным остеклением: жители спасаются от шума ночного Лондона и сирен проплывающих лодок. Возможно, просто ничего не слышали.

От боли нашлось только две таблетки из полупустого кармана рюкзака. Впрочем, вряд ли безрецептурные лекарства справились бы с огнем, охватившим вдобавок грудь. Ну, лучше, чем ничего. Я сжевала кислое лекарство, усилием воли выпрямилась и прошла последние ярды до квартиры Коула.

Вновь поразилась красоте бывшего склада, исторического здания, и поймала себя на мысли: «Разница между этим домом и нашей скромной квартиркой в Южном Лондоне столь очевидна, как мы раньше не задумались?» Пожалуй, она только показывала, как сильно разошлись жизни Коула и Гейба со школьных времен, когда они вместе писали коды и играли в комнате Гейба. Коул выбрал проторенную дорожку: отучился в Кембридже, поднялся по карьерной лестнице и насладился всеми ее плюсами – опционами на акции, просторными кабинетами, премиальными. Гейб же избрал собственный путь, следуя своим принципам и любопытству первооткрывателя – этим он вообще отличался всю жизнь.

Разница между ними не влияла на дружбу. Гейб отпускал колкости: Коул, дескать, продался в корпоративное рабство. Коул, в свою очередь, шутил, что принципы на хлеб не намажешь.

Тем не менее я отлично помнила, как Гейб отклонял предложения более крупных компаний-разработчиков, чем «Цербер», но даже там столько не предлагали. Теперь, конечно, все прояснилось. Как давно Коул за деньги оставлял лазейки в приложениях «Цербера»? Пять лет? Больше?

У двери дома Коула я поняла, что не продумала варианты. Вдруг он откажется впустить? Я нажму на звонок, а он пошлет меня подальше или вызовет полицию? Рискнет? Или пойдет ва-банк? Он позволил убить лучшего друга, лишь бы защитить эксплойт. Я не льстила себя надеждой, что мою жизнь он ценит выше.

Нужна подстраховка.

Спрятавшись в темноте у входа, я вытащила ноутбук, подключилась через точку доступа на телефоне и вошла в «Твиттер», «Дискорд» и «Инстаграм» Гейба. Все они требовали двухфакторной аутентификации, и я с дрожью достала из рюкзака телефон с подмененной симкой. Палец завис над кнопкой. Решалась моя судьба. «Сразу как включу телефон, – думала я, – Малик узнает». За сколько меня нашли на стоянке? Минут за тридцать-сорок с небольшим? На этот раз – в центре Лондона в окружении полицейских участков – меня схватят куда быстрее.

Но мне нужны были аккаунты Гейба, не мои. Он общался с людьми, для которых код не набор символов, а карта действий Коула. С объяснениями.

Выбора не оставалось.

Я включила телефон и ждала.

Затем вошла в аккаунты Гейба и один за другим начала загружать файлы из облака.

Вниманию всех хакеров, специалистов по информационной и кибербезопасности. Я жена Гейба, Джеки. Хочу показать вам, над чем Гейб работал перед смертью. Уверена, эти события связаны. Полагаю, он обнаружил серьезную неисправленную уязвимость, которая затрагивает одно или даже несколько самых популярных приложений на рынке. Пожалуйста, ознакомьтесь с этими файлами и в целях собственной сохранности перешлите всем, кого знаете. Потребуйте, чтобы «Цербер» исправил уязвимость. Вы в опасности. Ваши телефоны в опасности. Я считаю, моего мужа заставили замолчать, поэтому говорите как можно громче!

Опубликовала. Руки дрожали.

Я взяла телефон, закинула рюкзак на плечо и направилась к двери Коула. Сделала все, что могла, выиграла минут пятнадцать свободы. Оставалось только встретиться с Коулом лицом к лицу.

– Да? – сипло и встревоженно спросила женщина. – Кто это?

– Добрый день! – Я стояла поближе к камере, закрывая обзор, не давала увидеть, что у меня в руках. Говорила утомленно и со скукой, будто устала в конце долгой смены. – Я принесла вашу пиццу.

– Издеваетесь? – Тревога уступила место досаде. – Время полночь! Не заказывала я пиццу!

– У меня чек на пиццу для… Коула Гаррика, квартира четыре.

– Четырнадцать! Я спала, между прочим! Вы что, не можете нормально принять заказ? Ай, ладно… – Раздался жужжащий звук, и сердце в надежде подпрыгнуло. – Поднимайтесь. И передайте от меня: «Говори четче!»

Она швырнула трубку, а я бросилась вперед и толкнула тяжелую металлическую дверь с такой скоростью, что рана в боку запылала от боли и чуть затихла, когда дверь закрылась.

Впервые за последние часы меня это ничуть не волновало. Усталость прошла, боль притупилась от предвкушения. Каждая жилка трепетала. Я вернулась на свое законное место – хищника, а не жертвы.

В фойе всюду стояли украшения интерьера: то ли промышленные реликвии из прошлой жизни здания, то ли дорогостоящие предметы искусства, сделанные на заказ, чтобы будущие покупатели почувствовали причастность к истории. Лифт представлял собой огромную металлическую коробку с раздвижной решеткой. Я вошла внутрь и потянула на себя дверь, а сердце колотилось от страха и предвкушения.

Он лязгал и стонал, поднимаясь по этажам, пока наконец не остановился наверху. Я отодвинула решетку и вышла. Предстояло забраться в квартиру Коула, то есть самое трудное. Но я же пентестер, пусть больная и раненая. Проникать куда не положено – моя работа.

Я обдумала варианты.

Первый: позвонить в дверь и надеяться, но даже если Коул настолько глуп и откроет, не посмотрев в глазок, не факт, что я пробьюсь внутрь. Раньше еще куда ни шло. Я не могла сравниться с Коулом ни по росту, ни по силе, но была жилистой, ловкой, умела уворачиваться и вообще защищать себя, а вот он – вряд ли. Но сейчас, дрожа от волнения и температуры, с раной в боку… Ни единого шанса. Я и стоять не смогла бы, если бы не прилив адреналина. А он когда-нибудь закончится.

Второй вариант: взломать дверь. Уже лучше. Я взяла с собой отмычки. Одна загвоздка: дверь передо мной была из цельного металла и мастерски подогнана, нигде ни щелочки, с замком Брама, который, как известно, трудно поддается взлому. Будь у меня побольше времени, может и справилась бы, но не хотелось щелкать отмычками, пока не застигнут.

Когда осматривала коридор в поисках вдохновения, взгляд упал на вторую, последнюю дверь на площадке. На ней висела табличка «Пожарный выход», и я скорее из любопытства заглянула внутрь.

Лампы засекли мое присутствие и включились, освещая лестницу – два пролета: один ведет наверх к двери без опознавательных знаков, другой – вниз в темноту. Квартира Коула – пентхаус, а значит, дверь почти наверняка на крышу.

Я поднималась, держась за перила одной рукой и прижимая другую к ребрам. Всего один пролет, двадцать-тридцать ступенек, а по ощущениям – в три раза больше, даже труднее, чем лестница на стоянке. Я добралась наверх дрожа. Каждый вдох причинял муку, я дышала неглубоко, стараясь не разбудить дремлющий комок боли. Пугало, что становилось все хуже. Я была очень больна, врать себе не стала. Правда, это не останавливало. Заботило лишь одно: разоблачение Коула.

На двери без опознавательных знаков на самом деле висела маленькая табличка: «Доступ на крышу только для персонала». Сигнализации не заметила, поэтому с надеждой повернула и толкнула ручку. Дверь распахнулась, и я ступила на посыпанный гравием парапет.

Площадка оказалась намного меньше, чем я представляла: просто аккуратный участок на покатой крыше склада. Но когда подошла к краю и посмотрела вниз, увидела то, на что надеялась, – балкон Коула, прямо подо мной. Далеко-далеко – вот в чем беда. В пентхаусе были высокие потолки, спускаться предстояло на десять футов, не меньше, а то и все двенадцать. Еще неделю назад не порадовалась бы такой перспективе, а теперь попросту потеряла бы сознание.

Вокруг балкона была балюстрада, но тонкая, современная. Я надеялась, смогу спуститься как можно осторожнее и удержать равновесие на краю. Но если упаду, разобьюсь насмерть, без сомнений. До бетонной площадки внизу – пять-шесть этажей.

Я сняла рюкзак, сунула телефон Гейба в карман джинсов. Затем сбросила плащ и свернула в толстую широкую ленту. Закрепила один рукав под мышкой на здоровой стороне, со стоном боли потуже обернула вокруг тела и завязала рукава, сделав импровизированный корсет. Если упаду, хоть чуточку смягчит удар.

Потом достала отмычки, ограничители и инструменты для взлома, завернула в футболку и как можно тише бросила на балкон. Выждала немного: вот сейчас распахнутся двери, выглянет разъяренный Коул, но ничего.

Наконец, достала из рюкзака остальную одежду. Запасную кофту. Флисовую толстовку. Даже спальный мешок расстелила на крыше, благодаря судьбу, что не выбросила его на стоянке вместе с тяжелыми вещами. Связала толстовку и спальник, закрепив шнурком, чтобы скользкий материал прилегал плотнее, затем добавила обе кофты. Потом привязала край этой конструкции к металлической балюстраде.

Глянула вниз. Хм… Не так далеко прыгать, как без моего самодельного каната, но все равно высота внушительная. Коротковатый канат получился. Выдержит ли мой вес – другой вопрос, однако думать об этом не стала.

«Отойди от края, дурочка, – сказал бы Гейб. – Ни одно задание не стоит жизни».

Но я уже не притворялась, что на обычной работе. И мое дело стоило жизни. Если можно привлечь Коула к ответственности, расквитаться с ним за то, что он сделал с Гейбом и со мной… тогда да. Стоило еще как.

«Люблю тебя», – подумала я и вспомнила, как в «Арден-альянс» послала ему воздушный поцелуй в камеру, зная: он за мной присматривает, и с его помощью я могу все.

«И я тебя, милая, – услышала я отчетливо, будто он и в самом деле шептал мне в ухо. – Все получится. А теперь тик-так».

Верно. Я глубоко вдохнула, перекинула через край одну ногу, затем другую, и заскользила вниз по самодельному канату. В начале было… непросто. Я до смешного ослабла, мышцы рук дрожали, как после долгой тренировки. Натянутая ткань пугающе потрескивала. Но когда добралась до спальника, стало хуже. Материал слишком скользил, я не могла толком ухватиться и против воли сползала все ниже, пока ткань не затрещала, молния до крови оцарапала ладони, а потом канат кончился, и я упала.

От удара бедром о балконную стену Коула задрожала каждая косточка, я отлетела рикошетом и рухнула бесформенной кучей. Повезло, что не грохнулась на бетон пятью этажами ниже, но уже не могла ни благодарить судьбу, ни вообще думать. Свернулась калачиком на боку, обхватив себя руками и стараясь не закричать от нахлынувшей боли. Она накатывала яростной волной, то затихая, то поднимаясь вновь при каждой попытке вдохнуть. К счастью, дыхания на крик не хватало, даже непроизвольный. Издавала только судорожные всхлипы и краем сознания понимала: Коул наверняка услышал грохот и вот-вот найдет меня на балконе, обезумевшую от боли, – но столь туманная мысль мало волновала.

Никто не вышел. Я со слезящимися глазами поднялась на четвереньки. Бедро горело в месте удара. Я закусила губу. Лодыжки и колени ныли так, словно меня избили. Больше всего мучил бок – я едва не потеряла сознание. Самодельный канат развалился и упал. Знакомая горячая струйка потекла по боку, повязка отклеилась, но я ничего не могла поделать, израсходовала последнюю. Более того, меня это уже не волновало. Слишком далеко зашла.

«Давай, – будто наяву прошептал Гейб, – Джеки, любимая, ты сможешь!»

Больше всего на свете я желала, чтобы он подбадривал меня на самом деле. Но голос в ушах был лишь воспоминанием о тысячах ночей, которые мы провели вот так. Я одна. Конец игры.

Медленно, оставляя поцарапанными руками кровавые полосы на кафеле, я нащупала брошенные отмычки. Приподнялась, опираясь на балконную дверь. Глубоко вдохнула, чтобы унять дрожь: нет ничего труднее, чем открыть замок трясущимися руками. Но когда выдохнула, увидела нечто неожиданное.

На раздвижных дверях не было замка – только ручка и металлическая рама.

Сердце упало. Конечно, этого следовало ожидать: изнутри закрываться надо, но зачем запирать себя на балконе? Я попала в неприятное положение: ни в квартиру зайти, ни выбраться на улицу.

На всякий случай подергала за ручку, но, конечно, не открыла. Подумывала постучать, но Коул раздвинул бы шторы, увидел меня и либо вызвал бы полицию, чтобы забрала меня из самодельной тюрьмы, либо… В общем, не хотела об этом думать. Но вспоминалась бетонная площадка пятью этажами ниже, а у Коула точно нашлось бы убедительное объяснение любому «несчастному случаю».

Оставался один вариант. Выломать дверь.

В брошенных на балкон инструментах лежал тонкий ломик. Осторожно, затаив дыхание, я вставила его между дверцами. Они были хорошо подогнаны, я с трудом пропихнула наконечник в узкую щель, с мстительным удовольствием царапая алюминий. На работе я такого не допускала, верная девизу «не оставлять следов», не считая неизбежных случайностей или злосчастной потолочной плитки. Но имущество Коула меня волновало меньше всего – я бы выбила окна, не будь они двойными.

Когда я, обливаясь потом, потянула ломик на себя, двери застонали, словно в ответ на мою боль в боку. Щель между ними понемногу увеличивалась, я видела в лунном свете металлическую задвижку. Когда щель немного расширилась, я просунула в нее кончик лома и резко потянула вверх. Раздался щелчок, и двери открылись.

Я судорожно выдохнула и шагнула в квартиру Коула.

В квартире стояла тишина, если не считать мужского сопения во сне. Я осторожно сунула руку в передний карман джинсов, включила телефон Гейба, приглушила яркость экрана и положила обратно, чтобы немного выглядывал наверх.

Я несколько раз бывала в квартире Коула и примерно знала, где какая комната, но в темноте пробиралась ощупью, на звук, огибая пуфы и журнальные столики, вдобавок чуть не споткнулась о лежащую на полу книгу. Бок горел и источал жар, затуманенная голова кружилась, но терпимо. Сердце отбивало дробь, но не похожую на болезненные трепыхания на стоянке. Скорее… забилось от предвкушения?

Я стояла за дверью спальни, осторожно ее приоткрыла и надеялась: хоть бы Ноэми еще не приехала из-за границы! К счастью, Коул был один. Лежал голый, лицом вниз, с виду пьяный. Заметила на тумбочке пустую бутылку из-под вина, на полу – опрокинутый бокал.

Я подошла к тумбочке, где экраном вверх заряжался телефон, и включила прикроватную лампу.

– Просыпайся, Коул.

– Сейчас, – пробормотал он и лег на другой бок, прячась от света.

– Просыпайся, Коул! – настойчиво повторила я.

Что-то в моем голосе резко его пробудило. С мгновение он молча на меня смотрел, совершенно сбитый с толку, а затем перевернулся на спину и прикрылся одеялом.

– Рехнулась? – выдохнул он. – Как сюда попала?

– Проверь телефон, Коул. – Я кивнула на полированную тумбочку.

– Ничего я проверять не буду! Ты что забыла у меня дома?

Он не отрывал от меня глаз, а сам медленно сползал к краю кровати и одной рукой потянулся к ящику тумбы. Не успела я сообразить, как он нащупал нужное и резко приподнялся. На меня смотрело дуло пистолета. Коул с щелчком снял его с предохранителя.

– Пошла отсюда, – с мрачным удовлетворением велел он. Хотел показать: я не с тем связалась. – Не знаю, зачем ты пришла, Джеки, но убирайся.

– Проверь телефон.

– Ты глухая? Вон отсюда, не то застрелю! – Последние слова Коул произнес очень медленно, точно имел дело с дурой. Я не знала, блефует он или нет. Пистолет слегка подрагивал, но вблизи Коул запросто мог попасть, особо не прицеливаясь.

Да и какая разница?

– Стреляй. Мне плевать, Коул. Не понял? Ты все у меня отнял. Стреляй, потом объяснишь все полиции.

– Я ничего объяснять не обязан! В квартиру вломились посреди ночи, имею полное право…

– Во-первых, – перебила я, загибая палец, – очень сомневаюсь, что у тебя есть разрешение на пистолет. Во-вторых, проверь телефон, а то в твоей версии нестыковочка выйдет.

– Ничего я проверять не буду! – процедил Коул, но его взгляд невольно метнулся к телефону на тумбочке. Глаза распахнулись от удивления: на экране то и дело мелькали уведомления. Упоминание в «Твиттере». Еще одно. Звонок в «Дискорде». Отметка в «Инстаграме». Упоминание в «Твиттере». Счетчик уже показывал «99+», а любому человеку в соцсетях известно: это означает, что случилось хорошее… или очень-очень плохое.

Коул понял, какой у него вариант, даже не разблокировав экран. Он затряс головой, лицо его посерело.

– Нет, нет, нет… Джеки, что ты натворила?!

– Проверь телефон, – в четвертый раз попросила я, уже тише. Теперь Коул положил пистолет и послушался.

Он ахнул, словно от пощечины, и поднял на меня лицо цвета обезжиренного молока: белое, с голубоватым в свете экрана оттенком.

– Что ты натворила, тварь тупая? – Голос Коула сорвался. – Не поняла еще? Нас обоих убьют!

– Не понял еще? – Я оперлась руками о постель, словно хотела поделиться с ним тайной, хотя, по правде говоря, не могла стоять прямо. – Мне. Плевать.

– Чего ты от меня хочешь? – Коул взбешенно протиснулся мимо и рылся в ящике голый. Натянул джинсы и продолжил: – Чего? Смерти моей?

– Плевать мне на тебя. Все, чего я хотела, осталось в прошлом. Ты ничего не исправишь. Не вернешь Гейба. Только скажи мне все в лицо. Попроси прощения.

– Хорошо, прости! – выплюнул он эти слова, будто отраву. Поднял пистолет с подушки и засунул за пояс джинсов. – Прости за смерть Гейба. – Он натянул футболку с такой яростью, что ворот затрещал. – Прости, что он рылся в файлах, которые никто не просил проверять, и обнаружил уязвимости, о которых ему знать не положено. Прости, что он меня не послушал, когда сказал: сам разберусь. Прости, что он был полоумным святошей, который в жизни не поступал разумно и не затыкался, даже если предлагали денег. Я ничего не мог поделать: если бы устранил уязвимость, он все равно рассказал бы «Церберу», и нас прикончили бы. Я не мог спасти нас обоих, и да, выбрал себя! Знаю, какой я после этого друг, но я его не убивал! Ясно, Джеки? Хватит сваливать вину на меня!

– Так скажи, Коул, – увещевала я, как могла, – если не ты его убил, то кто? На кого ты работаешь?

– Не знаю! – Со слезами выкрикнул он, вытаскивая из шкафа ноутбук и пачку наличных. – Пришли, когда я только устроился в «Цербер», работал над какой-то туфтой, которую в итоге не выпустили, а они мне сказали, что из правительства, навешали мне лапши о долге перед страной, вознаграждении за труды. Поначалу просили о мелочах, более-менее в рамках обязанностей, а потом…

– Обратились насчет Watchdog и Puppydog, а ты уже не мог отказать, – изображала сочувствие я, лишь бы продолжал. – Они на самом деле из правительства, Коул?

– Да не знаю! – с неподдельным отчаянием воскликнул он. – Может, хотя не из нашего. Я почти сразу понял. У них есть средства, все налажено, и они убийцы, Джеки! Нам обоим конец.

Он запихивал вещи в дорожную сумку: одежду, деньги, три паспорта, перетянутых резинкой. Едва на меня смотрел. При желании я могла вытащить пистолет у него из-за пояса и приставить к голове, но не стала. Незачем.

– Сдавайся полиции, Коул, – мягко убеждала я. – Все кончено. Ты даже до порта не доберешься.

– Не подходи, – прохрипел он, одной рукой наставил на меня пистолет, а другой потянулся за сумкой. По его лицу текли слезы, но вряд ли плакал он по Гейбу. Скорее по самому себе. – Не подходи.

– И куда ты? – Я шла за ним по пятам. – В Камбоджу? Беларусь? Тебе не полиции надо бояться, сам понимаешь. Может, они из правительства, но вряд ли их волнует договор о выдаче преступников. Тебя везде найдут…

– Заткнись! – Он уже стоял в коридоре и тыкал по кнопке лифта, а когда тот не приехал, открыл дверь на лестницу. – Не подходи, Джеки, а то пристрелю.

– Сдавайся, – повторила я. Боль в боку вернулась сильнее прежнего: азарт понемногу улетучивался. По животу потекла струйка.

Коул только покачал головой, одной рукой смахивая слезы, и направился к лестнице. Я поспешила за ним, прижимая руку к животу, чтобы унять пульсирующую боль.

– Коул, не надо.

– И кто меня остановит? – сдавленно усмехнулся он сквозь слезы. – Ты? Да ты едва ноги переставляешь, Джеки! Посмотри на себя: тебе бы в больнице лежать, а не надрываться ради человека, который и так мертв!

– Не надо, – повторила я, но он уже одолел половину пролета. Я волочилась следом, держась за перила.

– Отстань! – крикнул он через плечо.

– А что скажешь Ноэми? – бросила вслед я, задыхаясь. Он спустился еще на два пролета и вряд ли меня слышал. Я подавила стон и поторопила себя. – Неужели ее бросишь?

– Да пошла ты, – всхлипнул он.

Он спустился уже на три пролета, а я едва преодолела четвертый этаж. Вдруг не остановлю? Пачки банкнот Коулу хватило бы ненадолго, зато три паспорта намекали на продуманный план: вероятно, толстый криптокошелек и убежище где-нибудь без экстрадиции в Великобританию. Я наплела, что боссы его вычислят, хотя на деле, если уйдет с радаров и будет держать рот на замке, кто знает. Может, не станут возиться.

«Малик, – молила я, – надеюсь, ты и правда настоящий коп».

Свернув к следующему пролету, я их услышала. Сирены.

Коул уже спустился на первый. Раздался скрежет противопожарной двери в вестибюль, а затем лязг, когда она захлопнулась.

От каждого вдоха бок пронизывало как ножом. Оглянувшись, я увидела цепочку кровавых следов на ступеньках, и еще больше там, где остановилась перевести дух. А если ничего не получится?..

– Коул, – прохрипела я, но он вряд ли слышал. – Коул, сдавайся.

Только вой сирен в ответ. Я упрямо переставляла ноги, но те онемели, не подчинялись, на последнем пролете я споткнулась и полетела бы вниз, если бы не вцепилась в перила, вскрикнув от резкого движения.

– Коул! – завопила я изо всех сил, но голос потонул в завывании сирен.

Дверь в вестибюль оказалась невыносимо тяжелой. Я навалилась на нее плечом, всхлипывая от напряжения. Она со скрипом приоткрылась. Толкала и толкала, пока мышцы в боку не заныли. А Коул так легко прорвался!

Наконец дверь приотворилась сильнее, и я проскользнула в вестибюль, залитый синим светом. Из патрульных машин высыпали полицейские. За мной. Оставалось только молиться, что Малик слушала, наблюдала, запоминала. Она с самого начала догадалась: что-то не так. Просто не подозревала, до какой степени.

Полицейские открыли дверь и двигались сообща, будто охотники, выслеживающие раненого зверя. В руках они держали то ли пистолеты, то ли шокеры. Я подняла руки. Едва стояла на трясущихся ногах.

– Вы его арестовали? – попыталась спросить я, но язык прилип к небу.

– Лечь на землю! – приказал коп. – На землю! Вы арестованы!

Я повиновалась, дрожа опустилась на колени, но телефон в кармане уперся в живот и мешал.

– Вы его арестовали? Коула Гаррика?

– На землю! – яростно крикнул полицейский. Я кивнула и хотела вытащить телефон. Большая ошибка! Полицейский увидел и потянулся за дубинкой.

– Руки на пол!

– Джейк, да это просто… – донесся издалека голос Малик.

Не успела она договорить, как на запястье опустилась дубинка. Руку я держала на полпути от кармана, поэтому удар пришелся по боку. Я рухнула, как подкошенная, позабыв о мобильном и вообще обо всем на свете, кроме огненной вспышки боли.

– Телефон! – пыталась выдавить я, но, кажется, не получилось. Может, я и кричала, не знаю. Помню только искры перед глазами и боль во всем теле. А потом я потеряла сознание.