В участке было душно и жарко, я с мокрой спиной шагала по коридору, поглядывая по сторонам и стараясь не привлекать внимания. Первая задача: маскировка. Меня тут теперь знали, а следовательно, я бросалась в глаза.

Пробовала все двери подряд и обнаружила две запертые: одну в пустую допросную, а вот на второй сорвала куш. За ней оказалась раздевалка с рядами шкафчиков на замках.

Где-то половина запиралась на обычный ключ. Я бы с легкостью открыла все отмычкой, а если нет, маленький инструмент в рюкзаке мигом справился бы с хлипкими замками. Из чистого любопытства начала с кодовых. Ввела любимую комбинацию: «1234». Ничего. Я набрала случайные цифры и двинулась дальше. Второй же замок издал негромкий щелчок и открылся. Я с ухмылкой поместила его на шкафчик и отворила дверцу.

Бинго! Первая попытка, и сразу золотая жила. Внутри висела выглаженная форма в комплекте с фуражкой и бейджиком, более того, форма на женщину. «Справедливости ради, на женщину значительно выше и немного шире меня в плечах, – думала я, примеряя брюки, – но ничего, затянем пояс потуже». К счастью, длинная куртка прикрывала мою уловку.

Хорошо хоть пришла в белой рубашке, потому что только ее не хватало в комплекте. В остальном форма попалась отличная, на дне шкафчика даже ровно поставили начищенные ботинки, но они оказались размера на два больше нужного, и потом, мои верные черные «конверсы» были удобнее и тише. К тому же, если доходит до осмотра обуви, изворачиваться бесполезно.

Я сложила джинсы и куртку в рюкзак и задумалась над следующим вопросом: куда его деть? Обычно полицейские не носят рюкзаки, привлекать лишнее внимание не хотелось. В итоге я достала отмычки, баллон со сжатым воздухом и рацию, рассовала их по вместительным карманам формы, а рюкзак спрятала в маленькой нише за мусорным ведром, искренне надеясь, что никто не выбросит. Такую потерю я позволить себе не могла.

В форме я сразу стала увереннее и шагала по коридору с поднятой головой. Когда завернула за угол и столкнулась с полицейским, даже не растерялась.

– Ой, здравствуйте. Извините за беспокойство, я Кейт Ледерер из… – Черт, как там назывался участок Джеффа? – Элтем-Грин. Меня послали допросить подозреваемого, но я немного заблудилась. Не подскажете дорогу?

– Конечно. – Полицейский окинул меня взглядом, но, похоже, не заметил ничего необычного. – Мы вроде раньше не встречались?

– Нет, я новенькая. Ну, в лондонской полиции. Меня перевели из Темз-Вэлли. Приятно познакомиться. А вы?.. – Я умолкла.

– Дэвид Моран. Взаимно. – Мы пожали друг другу руки, и уголки его губ дрогнули. Заигрывает?

Он был высокий и очень красивый, говорил с ирландским акцентом. Я невольно перевела взгляд на его руку и не увидела обручального кольца, хотя это не показатель. Многие полицейские на службе снимают кольца. Женатый или нет, он мной слегка заинтересовался, а это полезно.

– На входе сказали, куда идти, а я тут же забыла, – я изобразила огорчение и улыбнулась Дэвиду. – У вас столько всего, а я плохо запоминаю дорогу.

– Да уж, настоящий лабиринт. – Дэвид опустил взгляд на часы и с виду принял решение. – Слушайте, вам показать, где у нас задержанные?

– А вам не трудно?

– Ничуть. Мне через десять минут нужно на совещание, но успеем. Ну, как вам Элтем-Грин? Я слышал, старина Паттерсон немного… – Он многозначительно приподнял бровь, а я рассмеялась и коснулась его локтя, когда мы заворачивали за угол.

– Да уж, точно «немного…» – Я повторила его жест. – Честно говоря, предпочитаю работать на женщин. Моя прежняя начальница – женщина.

– Правда? Я тоже. Меньше напряженности в команде.

Мы так и беседовали, пока Дэвид вел меня сначала по знакомому коридору, а затем по новому, пока мы не дошли до крепкой двери со звонком и считывателем. Дэвид быстро прикоснулся пропуском к устройству и приоткрыл мне дверь.

– Привет, Джейк, – поздоровался он с дежурным за стойкой. – Это Кейт Ледерер из Элтема. Проводит допрос. Что ж, Кейт… оставляю вас в надежных руках Джейка. Рад был с вами познакомиться.

– Взаимно. – Я проследила, как за ним закрылась дверь и приготовилась говорить с Джейком, но не успела и рта раскрыть, как в наушнике зашипели помехи, а извиняющийся голос произнес:

– Джеки? Милая, прости, что звоню на работу, но ее вырвало.

Черт!

– Извините, – шепнула я полицейскому. – Минутку.

Я повернулась к Джейку спиной и прикрыла гарнитуру, надеясь, что он примет разговор за рабочий звонок.

– Верити, совсем не подходящее время. Можно я перезвоню? Извините. Минут через десять, не больше.

– Конечно, дорогая. Я тебя не хотела беспокоить, но ты сама сказала…

– Знаю, спасибо. У нее температура?

На другом конце послышался громкий рев, от которого грудь болезненно налилась. Я поправила сползающие брюки. Наверное, пояс ослаб по дороге.

– А с кем вы хотели поговорить? – с подозрением спросил Джейк, пока я с тихим ругательством прижимала к бедрам брюки.

– Минутку, Джейк.

– Вряд ли у нее жар, – с сомнением протянула Верити. – Мы с Джоном попробовали поставить ушной термометр, но она немного испугалась, и мы ее не удержали. На ощупь вроде не горячая.

– Ясно. Спасибо, Верити. Не волнуйтесь, еду домой.

– Так, новый план, – обратилась я уже к Джейку. – Я не с подозреваемым пришла говорить и вообще не коп. Я пентестер, приглашенный старшим детективом Хабибой Малик.

– Кто? – рассердился Джейк. – Подождите, вы не из полиции?

– Джеки! – услышала я за спиной. В изолятор с широкой улыбкой вошла Малик. – И как ты сюда пролезла? А… – Озадаченность на ее лице сменилась откровенным недоумением. – Подожди, это наша форма?

– Да. Обязательно скажи подчиненным, чтобы не использовали код от шкафчика «1234». К тому же в раздевалке за мусорным ведром спрятан рюкзак, потенциально набитый взрывчаткой. На деле ничего подобного, но ты уж скажи сотрудникам, чтобы не вызывали саперов. Я без него домой не поеду.

– Уходишь?

– Да. – Я сбросила куртку. – Извини, Габби приболела. Я вообще хотела отменить испытание, но не стала тебя подводить. Для отчета достаточно замечаний набрала.

– Ну, если ты досюда дошла в форме, то неудивительно, – расстроилась Малик. – Да уж! А я думала, дальше входа не проберешься.

Я улыбнулась с сочувствием, но не скрывая торжества.

– Знаю. Извини. Боюсь, ты мне должна бокальчик.

– Эх! Еще замечания?

– Так, обычный набор. Не позволяй сотрудникам впускать посторонних. Проверяй, чтобы никто не пролез в дверь за тобой следом, пока не закрылась. Ни в коем случае не используй пароли повторно.

– Повторно?.. Господи, Джеки, и спрашивать страшно.

– Не волнуйся, на секретные данные не смотрела. – Я приобняла ее одной рукой и снова поправила брюки. – Ладно, извини, мне пора. Нужно вернуть на место униформу и забрать рюкзак, пока кто-нибудь из ваших не уничтожил.

– Сомневаюсь! – простонала Малик. – Судя по всему, они даже тикающую бомбу не заметят. Ладно уж, иди. Обними за меня Габби. Хотя стой… – Малик призадумалась, будто что-то вспомнила. – Я тебя провожу до машины.

– Боишься, еще куда-нибудь заберусь? – засмеялась я.

– Нет. Хотела… кое о чем поговорить. Встретимся в раздевалке через пять минут, хорошо?

– Ладно, – удивилась я.

Малик выпустила меня, и дверь закрылась.

Малик вскоре догнала меня, но лишь по пути к машине я не выдержала и поторопила ее:

– Ты вроде что-то хотела сказать? Выкладывай, а то я спешу.

– Верно, – серьезно ответила Малик. – В общем, у меня две новости. Даже не знаю…

Я встревожилась. Мы с Хабибой Малик, считай, подружились, но после прошлого года я сомневалась, что смогу по-настоящему доверять полицейским.

– Ну? Не пугай.

– Насчет Коула Гаррика. – В резком свете февральской ночи ее лицо выглядело старше, чем при нашей первой встрече. В уголках глаз прорезались тонкие морщинки. – Он… в общем, умер в тюрьме. Не дождался суда.

– Охренеть! – Я старалась теперь поменьше ругаться ради Габби, но слово вырвалось само собой. Я ничего умнее не смогла придумать и повторила:

– Охренеть! Значит, приговора не будет?

– Нет. Прости. Его держали в одиночной, а он все равно умудрился…

– Подожди, он сам?..

Малик пожала плечами.

– Нашли в петле. Какое объяснение предлагаешь?

– Охренеть, – повторила я и прижала пальцы к вискам.

Одно за другим промелькнули воспоминания. Коул на пляже в Брайтоне, смеется и ныряет в волны. Коул на балконе своей квартиры, пьет грязный мартини и жарит креветки на гриле. Лицо Коула в свете свечей, его губы прижимаются к моим. Гнев и отчаяние на его лице, когда мы виделись в последний раз в темноте пентхауса. Слова: «Не подходи, Джеки, а то пристрелю».

Неужели он на такое способен? Я не знала наверняка.

– Прости, – донесся голос Малик будто издалека. – Знаю, ты не этого хотела. И я тоже. Мы надеялись на правосудие.

Правосудие! Во рту остался кислый привкус. Кто-то бы возразил: по-своему это и есть правосудие. Жизнь за жизнь. Только я так не считала.

– А главари? Это… они сделали?

– Мы все расследуем до мелочей, – заверила Малик. Она наблюдала за мной с сочувствием на лице. – Коул дал много показаний перед смертью. Не волнуйся, каждую зацепку изучают самым тщательным образом.

Я кивнула. Поверила ей, хотя не льстила себя надеждой, что СИС особенно волновала смерть скромного хакера. Но кто знает, сколько журналистов и диссидентов пострадали от Watchdog, скольких отслеживали с помощью программ Коула. Кто знает, скольких тихо убили, сколько фото детей хранится теперь в биометрической базе какой-нибудь далекой страны благодаря Puppydog.

Убийство Гейба лежало на совести Коула, и теперь он заплатил самую высокую цену. Что до тех, кто перерезал Гейбу горло… Я не знала наверняка, но прошлым летом в Темзе обнаружили два трупа, ДНК которых совпадала с микроскопическими следами на окне ванной.

Когда Малик сообщила мне эту новость, она явно хотела, чтобы я радовалась: убийц Гейба если не посадили, то хотя бы нашли. Пожалуй, верно, однако я, как ни странно, никогда особо не интересовалась теми, кто в ту ночь держал в руках нож. Мне они всегда казались пулями в заряженном пистолете: да, убийцы, но все же не истинные виновники. Вина лежала на Коуле… и его помощниках. А теперь Коул умер. Но группировка, стоявшая за ним, была загадочной, неуловимой, и, несмотря на слова Малик, я в глубине души не верила, что таких людей можно схватить за руку, и уж тем более привлечь к ответственности.

Кто бы ни стоял за взломом Puppydog, они были лишь частью широкой темной паутины невидимых игроков, сети, которая охватывала всех: от агентств национальной безопасности до организаций киберпреступников, вроде Lazarus Group или какого-нибудь ребенка в Канаде, Польше или Бангладеше, который нажимал кнопки и все переворачивал вверх дном из чистого любопытства, как однажды сделал Гейб. И да, с такими организациями можно бороться, некоторых участников можно даже арестовать, но победить явление в целом – все равно что одолеть рак. Они всегда находят выход. Изворотливые, неуловимые, они пробиваются сквозь бреши в нашей онлайн-безопасности, проходят в двери, которые мы оставили открытыми в наш век цифровых технологий.

Я лишь могла сказать себе, что закрыла хотя бы одну такую дверь, ту, которую вырезал Коул. Я защитила безопасность тысяч, а может и миллионов людей. И большего не стоило от себя требовать.

– А вторая новость? – спросила я, стараясь говорить как обычно, и все же Малик уловила фальшь. Она понимала, сочувствовала, но ради нас обеих сохраняла деловой тон. – Она-то получше?

– Может. Надеюсь, по крайней мере. Хотела, чтобы ты узнала первой. Вроде еще не объявили.

– Ну-ка?

– Только что получила сообщение из Элтем-Грин. Расследование завершено. Джеффа признали виновным в неподобающем поведении.

– Шутишь? – Лицо застыло: я не знала, плакать или смеяться. – И что это значит?

– Ну… Его уволили. И запретили работать в полиции. А двое его коллег получили официальные выговоры за свое поведение по отношению к тебе. Знаю, этого мало, и, конечно, уже слишком поздно, но хоть что-то.

– Боже… – Меня словно ударили в живот. Я положила туда руку и нащупала под футболкой узел рубцовой ткани на месте рваной гноящейся раны. Ее разрезали, чтобы удалить селезенку, но полностью след не зажил. Почему-то припухшие края, еще заметные отметины швов и хирургических скоб мне помогали. Служили напоминанием: я выжила. Перенесла рождение Габби, после которого появилось еще больше швов и шрамов. Пережила смерть Гейба, пусть и не стала прежней, но все-таки держалась на ногах.

– Спасибо, – сказала я Малик, а та сдержанно кивнула: тоже не знала, как себя вести. Не станем же мы кричать «Ура!» или «Дай пять».

– Ладно. В общем, все. Прости, что вывалила сразу… Хотела рассказать с глазу на глаз.

– Знаю. – Я коснулась ее руки, вымучила улыбку. – Спасибо. Серьезно.

А потом я села в машину и уехала, а Малик наблюдала за мной, пока не превратилась в далекую точку в зеркале заднего вида.

Я почти доехала до Солсбери-лейн, погруженная в мысли и воспоминания, как вдруг по радио зазвучала песня, которую сначала не могла вспомнить. Знала только вступление, настойчивый мотив, звучащий в такт сигналу светофора у поворота на нашу дорогу. Песня пробуждала странное чувство: смесь ужаса, задумчивости и тоски.

И тут я поняла. «This Must Be the Place» – песня, которую мы с Гейбом выбрали для свадьбы, под которую мы танцевали теплой летней ночью в окружении близких, под которую обнимали друг друга и смеялись, приглашая к нам на танцпол всех-всех: Коула с Ноэми, Хел с Роландом, родителей Гейба, остальных родных и друзей, которые пришли пожелать нам счастья в семейной жизни.

Ужас вызывало другое воспоминание: как Коул, насвистывая мотив, шел ко мне сквозь морской туман, а я в страхе пряталась в дюнах, не зная, друг меня встретит или враг.

Коул… Коул, который предал лучшего друга, довел меня до самого края. Коул, умерший в тюремной камере.

Я остановила машину у обочины и слушала, как Дэвид Бирн поет о любви, мечтах, надеждах каждого человека и важности дома. По лицу потекли слезы – в последнее время я много плакала, хотя не всегда от грусти, – но, когда песня подходила к концу, вспоминался мне Гейб, а не Коул. Рука Гейба в моей, когда мы танцевали вместе под сотней гирлянд, рука на талии. Он вел меня в танце, окутывал теплом своей любви и надежды на счастливое будущее.

А потом песня кончилась. Я вытерла слезы, заглушила двигатель и вышла из машины. Повернулась к нашему дому – дому, где Гейб жил, любил меня и умер, дому, где наша дочь с плачем появилась на свет, – а ее плач я и сейчас слышала даже за порогом.

Щемящая радость в сердце граничила с болью, и я едва замечала разницу между ними, хотя на этот раз все-таки улыбалась сквозь слезы. Потому что за дверью меня ждала наша дочь, моя и Гейба, прелестная, вся красная, сердитая – в общем, лучше не бывает.

Я открыла входную дверь. Наконец-то дома. Там я и хотела быть.