Как выяснилось, на улице прошел дождь со снегом. В лужах еще таяли комки из слепленных вместе ледяных хлопьев. Местами бульвар был припорошен тонким белым слоем, на котором оставались мокрые следы от сапожек. Последние перед сумерками лучи солнца пробились сквозь тучи и обманывали обещанием света и тепла.

Татьяна не чувствовала ни холода, ни ветра в лицо, наоборот, ее окатывало каким-то странным жаром. Когда они проехали Английскую набережную, она попросила возчика остановиться, изъявив желание прогуляться. Если одинокая молодая девушка, желающая пройтись вдоль реки, и вызвала у кучера подозрения, то он предпочел не обратить на это внимание.

Татьяна брела по тротуару. Нигде в Санкт-Петербурге не было такого простора, такой широты, как на набережной Невы. Словно бескрайнее поле простиралось перед ней, только не зеленое, пахнущее травой и солнцем, а серо-синее, прижатое холодом и равнодушием.

Она так и не поняла, понравилась ей столица или нет. Санкт-Петербург должен был впечатлить красотой, роскошью и величием. Он и поразил, удивил, ошеломил. Но понравился ли? Хотела ли она здесь жить?

Она свернула к Миллионной улице, потом к Летнему саду. До дома Онегина оставалось два десятка шагов. Она знала, зачем направлялась к нему. Она не знала, что ему сказать.

Если бы имелась возможность поднять на человека глаза, посмотреть внимательно-внимательно, вложив в этот взгляд все смыслы, которые хочешь передать, и человек бы понял, она бы так и сделала. Но ей придется найти слова.

Вечер на город спустился стремительно. Вот только пасмурное небо заливал серый свет, как вдруг исчезли последние солнечные лучи, а улицы погрузились во тьму. Тротуар освещали только пятна света, словно бы выпрыгивающие из окон, и мутные фонари.

Уже касаясь ручки двери, Татьяна забеспокоилась о том, что не застанет его дома. Владимир не принял Ольгу, а Евгений мог не открыть ей.

«Нет – значит нет», – решила Татьяна и дернула дверной звонок.

Она зябко куталась в Ольгино пальто, пока ждала отклика. Стало холодно. Слякоть подмерзла, под ногами появилась скользкая корка. Висевшая в воздухе морось превратилась в легкие светлые снежинки. Ей не отпирали. Она посмотрела на окна. Вот эти три окна должны быть его. Она не бывала здесь раньше, но точно знала окна. Захочет ли он ее видеть?

Наконец Евгений открыл сам. Из дома пахнуло теплом. Капюшон ее пальто упал назад, и волосы взметнулись на ветру. Только сейчас она поняла, что вышла из дома неприбранной. Волосы растрепаны, на ней домашнее платье. Она опять нарушила все правила приличия. Хотя какое это сейчас имело значение?

Перед лицом взвился вихрь снежинок и отгородил ее от Онегина. Сквозь мутную пелену на Татьяну смотрели его синие сияющие глаза, а она смотрела на него.

На мгновение мелькнула надежда, что вот сейчас они поймут друг друга по этим взглядам. Но через миг надежда рассеялась и Евгений просто сказал:

– Проходите.

Он не был приветлив, не был рад Татьяне, не расточал любезности и комплименты. Евгений не желал видеть ни ее, ни кого-то другого. Ему было все равно, что Татьяна пришла.

Ступени под ее ногами несколько раз скрипнули. Татьяна показалась себе неловкой. Она поступила глупо, явившись сюда. На что надеялась? Как посмела вмешиваться в то, что ее не касалось? Какое имела право?

Опустив голову, она вошла в гостиную, хотя, скорее, кабинет. Ходили слухи, что Евгений редко принимал у себя кого-то. Сразу стало понятно, что так и есть. Гостиная была обустроена с расчетом на одного человека.

В полутемной комнате горела пара светильников и пылал камин. На пушистом дорогом ковре, занимающем весь пол, расположились два маленьких диванчика и объемное кресло с подставкой для ног, развернутое к огню. Несколько картин с пейзажами украшали стены, в углу блестело зеркало. С секретера слетело или было сброшено несколько исписанных листов. Перочинный нож и перья покоились на столе. На кресле Татьяна заметила книгу, перевернутую обложкой вниз.

– Я отпустил прислугу, – сообщил Евгений, рассеянно глядя на нее. Он не помог Татьяне снять пальто. Она сняла сама и положила на диван, оставшись в простом платье и домашней кофте. – Чай могу приготовить только сам, придется подождать.

– Нет, не нужно, – слишком поспешно остановила Татьяна, не желая, чтобы он ушел. Она опасалась, что вся ее решимость испарится, если будет сидеть здесь одна и ждать.

Они молчали. Татьяна понимала: Евгений ждет, что скажет она. Объяснит, зачем пришла к нему. Она то опускала глаза долу, то поднимала на Евгения. Дыхание сбивалось. Она волновалась все сильнее и сильнее. Слова, которые следовало сказать, не приходили на ум. Чем дольше она молчала, тем становилось сложнее.

Евгений смотрел на нее. Просто, спокойно, не таясь, разглядывал ее лицо, волосы и фигуру. В его взгляде не сквозило ни ожидания, ни нетерпения.

– Ну что ж вы не присаживаетесь? – тихо спросил он. – Хотите поближе к огню?

Евгений жестом предложил на выбор кресло или канапе. Она присела на диванчик. Жар все еще жег ее изнутри, хотя, глядя на свои покрасневшие пальцы, Татьяна понимала, что замерзла.

Евгений смотрел на нее, словно на видение, которое явилось, потому что о нем очень много думали. А он беспрестанно думал о Татьяне. Позавчера, вчера и весь день сегодня. И вот она здесь, как будто немой ответ на его ожидание. Евгений смотрел на нее и не понимал, что теперь делать. Она молчала, и это было кстати. Он не желал, чтобы мираж рассеялся.

Евгений любовался ею. Какой удивительный у нее оттенок глаз! Татьяна вошла с холодной мокрой улицы, и радужка блестела серыми прожилками на ореховом фоне, а сейчас в ее глазах плясал огонь камина и опаловые разводы светились золотом.

Он понимал, что Татьяна пришла зачем-то, не просто так. Поставила под удар свою репутацию. Незамужняя девица в гостях у мужчины. Но он не начинал беседы. Любоваться ею Евгению хотелось больше, чем разговаривать о каких-то посторонних ненужных вещах.

Ее взгляд упал на письмо, листы которого лежали на столе и на полу.

– Вы кому-то пишете? Я отвлекла вас? – нашла в себе силы заговорить Татьяна.

– Пишу, – кивнул Евгений и так же спокойно добавил: – Вам.

– Мне? – изумленно переспросила она. Такой ответ казался немыслимым.

Евгений внезапно понял, что просто не в состоянии следовать светскому этикету, что-то изображать и делать важный вид. Придумывать для Татьяны, честной, искренней и непорочной, красивые округлые фразы представлялось оскорблением или даже святотатством.

– Да, я пишу тебе, – громко выдохнул он, переходя на «ты». – Пишу целый день. Выверяю каждую фразу, чтобы она выражала точно то, что я хочу сказать. Но у меня не получается. Два десятка попыток. На русском языке и на французском. Все одно. Видимо, я разучился писать, – он улыбнулся грустно и печально, – разучился думать.

Татьяна растерялась. Она уставилась на Евгения и хлопала глазами, не в силах взять в толк, что происходит. В нем все переменилось. Однако Татьяна не понимала, что именно. Она пришла говорить о другом. О чем? Она помотала головой. В сердце что-то зашлось. Что-то острое и глухое. То, чего она еще не понимала, а сердце уже догадалось.

– Я не понимаю… вы… ты мне пишешь… скажи, – бескровными губами попросила она. – Я же здесь. По-русски или на французском… скажи…

– А ты хочешь знать? – едва слышно прошептал Евгений.

Татьяна быстро кивнула, пока еще могла двигаться. Сердце замерло, и она не слышала его ударов. Не успевшие отогреться пальцы кололо иголками, тело онемело и не шевелилось, только губы дрожали.

– В письме, быть может, лучше? – Евгений старался звучать спокойно, но его вдруг одолел страх.

Его судьба решится здесь и сейчас. У него на глазах. Не потом, когда Татьяна наедине с собой прочитает письмо, а вот тут. Евгений увидит свой приговор в ее глазах безотлагательно.

– Нет-нет, сейчас. Скажи уже! – В ее голосе зазвенели требовательные нотки.

Она слышал себя будто со стороны, а в глазах потемнело. Казалось, если она – нет, не она, а ее сердце – немедленно не услышит то, чего ждет, оно остановится и не будет больше жить. Сознание уже покидало ее.

Евгений не моргая уставился на свои трясущиеся руки. Его знобило, словно в горячке. Он на мгновение задержал дыхание и признался:

– Я тебя люблю.

Он медленно поднял взгляд на Татьяну. Что бы сейчас ни увидел – презрение, неприязнь, злорадство, – он хотел это видеть. Любые чувства на лице любимой он желал рассмотреть подробно, до мелочей. Его словно магнитом притягивало к Татьяне, он даже слегка качнулся вперед. Больше всего на свете Евгений хотел придвинуться к ней, и если не коснуться Татьяны, то хотя бы ощутить тепло ее тела рядом. Но страх и ожидание держали его оковами, Евгений не смог пошевелиться.

Глаза Татьяны округлились, губы удивленно раскрылись. Она пыталась вдохнуть полной грудью, но получалось лишь сделать короткий глоток воздуха.

– Знаю, я недостоин тебя. Я не заслужил ничего, кроме презрения, – продолжил Евгений, приняв ее потрясение за негодование. – Я не смог разглядеть чудесного сияния в юной девочке. Ты была честна, безгрешна и совершенно открыта. Мне следовало хвататься за тебя как за соломинку, как за единственное спасение в этом мире, – пылко произнес он. – Но я был поглощен самим собой и ничего не видел вокруг. Болван. Тупоголовый болван. Больше про меня ничего не скажешь.

Татьяна немыслимым трудом вернула себе дыхание. Ее плечи подрагивали, в широко распахнутых глазах застыло изумление. Она не представляла, что сказать. Происходящее окружило ее какой-то странной оболочкой, в которой она утратила ощущение времени и застыла, словно жучок в смоле.

– Еще в деревне мне стало не хватать тебя, когда вы уехали. – Евгений покачал головой, припоминая. – Нет, раньше. Я ощутил рядом с тобой что-то волшебное, необычное, то, что никогда не чувствовал до этого. Но не понял. Не поверил себе. И осознал, только когда все потерял, – спокойным и обреченным тоном признался он. – Увидев тебя у Голицыной, я был ошарашен. Та девочка, которую я знал, исчезла без следа, как будто ее и не было никогда. Передо мной стояла светская барышня, яркая и блестящая. Столичная красавица, которая поражала своей красотой, грацией, манерами, и при этом такая другая, не похожая ни на одну из сотни стоявших рядом девиц. Только тогда до меня дошло, как я ошибся. Только тогда смог увидеть тебя настоящую. Образ бесстрашной девочки, с которой я говорил о цветке папоротника, с которой гулял в лесу, стал единым с элегантной, строгой, светской барышней, тонко чувствующей, умной и необыкновенной. Я нашел в тебе все, что давно перестал искать, поскольку не верил, что подобное совершенство возможно. Я на миг узрел свое счастье и… упустил его. Все, что я вижу в тебе, чувствую к тебе, было всегда. Но я слепец! Не замечал.

Татьяна, которая подалась навстречу к нему, отпрянула. Она вспомнила нищих бродяг, которые на нее напали, свое позорное падение в лужу, неуклюжие попытки признаться в любви, и ее лицо снова залила краска стыда.

Евгений посчитал, будто смущает ее, что Татьяна не желает огорчать его, и поэтому молчит. Не говорит, что ее сердце принадлежит другому. Даже после всего, что он ей сделал, после боли, которую причинил, она жалела и оберегала его чувства.

– Как жесток и бессердечен я был! Как я наказан. Поделом мне. – Евгений соскользнул на пол, встал перед ней на колени, накрыл ладонями лежащие на платье руки и сжал их. – Прости меня, Татьяна. За мою слепоту и жестокость, за мою глупость. И за то, что сейчас, когда ничего нельзя изменить, когда я бесповоротно все испортил и обречен жить с разбитым сердцем, не смог сдержаться и сделал тебя свидетельницей своей любви и боли. Открылся, не уберег твоего покоя.

Не выпуская ее рук из своих, Евгений уронил лицо ей в ладони.

Молния пробежала от кончиков пальцев по ее телу, жар потек горячей лавой, и лицо Татьяны вспыхнуло. Она чувствовала его губы на своих руках, длинные шелковые волосы Онегина щекотали ей запястья, дыхание обжигало. Вдруг что-то изменилось. Едва заметные лучики разошлись от ее глаз. Улыбка робко дернула щеки. Евгений не видел этих перемен, не заметил озарения, которое кралось по ее лицу.

– Я много дней уже в бреду, пишу тебе письма и сжигаю. Не нахожу слов, вижу твое привидение и разговариваю с ним. – Его слова звучали глухо. – Меня так влечет к тебе, что кажется, сейчас душа вырвется наружу и полетит навстречу. Я твердо решил не перечить судьбе, не мешать твоему счастью, исчезнуть с твоих глаз, словно недоразумение. Лишь иногда, если судьба позволит, видеть тебя украдкой, издалека… Я все решил. Я готов был обречь себя на муки, но сохранить твое счастье и спокойствие. Но ты вошла, и не знаю, как получилось… я тебя люблю. Я достоин лишь твоего презрения.

– Любишь? – тихо повторила Татьяна. – Любишь меня?

Ее голос дрожал. Она говорила и хлопала глазами растерянно, будто не понимала, что происходит.

Кивнув, Онегин оторвался от ее рук и заглянул в лицо.

– В этом есть какой-то фатализм. Ты любила меня. Я не ответил взаимностью. Теперь моя очередь любить тебя. – Он горько усмехнулся.

– Какого же ответа ты хочешь от меня? – спросила она спокойно, даже холодно. Но какой ценой ей это далось! Внутри все превратилось в лед, Татьяне не хватало воздуха, сердце глухо ухало, причиняя боль каждым ударом.

– На что я могу надеяться? – Евгений прикрыл глаза. Его лицо сделалось мертвенно-бледным. – На взгляд? На мимолетную улыбку издалека?

Стук двух сердец заглушил тиканье часов, треск огня в камине, скрежет колес по мостовой за окном. У Татьяны все плыло перед глазами, отчетливо она видела лишь синие глаза Евгения и свое отражение в них. Она скользнула вниз, к нему на пол, и прошептала:

– Я люблю тебя.

Их ослепило сияние. Весь мир исчез в зареве света. Лишь где-то слились два силуэта на персидском ковре в темной гостиной.

Руки Татьяны взлетели к нему на плечи. Евгений прижал ее к себе так сильно, что она ощутила словно впитывается в его тело. Жар его дыхания обжег щеку, губы коснулись виска и заскользили ниже. Татьяна чувствовала под своими пальцами его сильные плечи, разгоряченную кожу и волосы. Евгений целовал ее, она пьянела от счастья и вся устремлялась к нему поближе, не желая отстраняться даже на миг, отрываться, чтобы глотнуть воздуха. Татьяна хотела, чтобы он стал еще ближе. Она хотела одно дыхание на двоих, его жадные губы на своих губах, его сильные руки на своем теле.

Евгений стал всем ее миром. Татьяна стала для него воздухом. Евгений держал в объятиях любимую, целовал ее, чувствовал, как она прижимается к нему. Ее тонкая, бледная, словно фарфоровая, кожа была прохладной под его пальцами, а губы мягкими и податливыми. Его мир сжался до зрачков ее ореховых глаз. Время выписывало восьмерки, даря им несуществующие минуты. Время исчезло совсем.

Татьяна очнулась в его объятиях. Ее голова покоилась у Евгения на плече. Она слышала, как стучит его сердце, знала, что улыбка играет на его губах.

Евгений чувствовал тяжесть ее тела в своих руках. Знал, что она не бесплотный призрак. Он гладил Татьяну по волосам, перебирал тонкие теплые пальцы, легонько прикасаясь к ним губами. Она здесь. Она с ним. Он обнимает ее и целует. Он счастлив.

Татьяна водила пальчиком по его запястью, поднималась до локтя и опускалась к ладони. Она чувствовала себя счастливой и любимой.

Она подняла взгляд на окно. В щель между портьерами светил желтый фонарь. Темнота поглотила улицу. Ей следовало возвращаться домой. Впервые в жизни ее не волновало, что скажет маменька, что вообще кто-то что-то скажет или подумает.

Внезапно пасмурные тучи набежали на ее лицо, взгляд изменился. Евгений посмотрел на нее вопросительно.

– Завтра дуэль. Ты отменишь ее? Вы же не будете теперь стреляться с Владимиром?

В ее голосе звучала надежда, на губах играла улыбка. Татьяна чувствовала себя безмерно счастливой и не могла представить, что ее счастье что-то способно омрачить.

– Дуэль? Ах да, дуэль, – рассеянно подтвердил Онегин. – Не волнуйся, душа моя, я жуткий везунчик и баловень судьбы. Мне обязательно повезет. А уж теперь со мной точно ничего не случится.

– Нет-нет, – Татьяна заерзала в его объятиях и приподнялась, – дуэль не нужна. Она не должна состояться. – Татьяна схватила любимого за руки и отчаянно их затрясла. – Ни твоя смерть, ни смерть Ленского. Нет, никто из вас не должен умереть. Никто не должен угодить в тюрьму. Евгений, дуэли запрещены. Подумай! Смерть или каторга – какая разница? Я не вынесу этого. Ольга не вынесет этого.

Евгений посмотрел на нее с любовью, с нежностью, но с удивлением и недоумением. Он отрицательно покачал головой, не соглашаясь ни с чем из того, о чем она говорила.

На Татьяну нахлынули тысячи эмоций. Они, словно камни, в один миг выстроили стену между ней и любимым.

– Танюша, девочка моя, дуэль отменить нельзя. Это дело чести. Я не желаю смерти Владимиру и не собираюсь его убивать. Но он оскорбил меня. Он бросил мне вызов. Если не хочет стреляться, пусть извинится.

– Но ты же знаешь, что с тобой была другая девушка. Там, в комнатах мадам Боден. Ты же знаешь, с кем был. Не с Ольгой! – произнесла Татьяна, не веря, что Евгений ее не понимает. Она внезапно осознала, как безмерно устала. Что больше так не может.

– Не был я ни с какой девушкой! – нахмурился Евгений. Его возмутило, что Татьяна допускала мысль, будто он был с кем-то другим. Он любит ее. Как она могла такое подумать? – Я понятия не имею, кто это был. Она встречалась в комнатах с каким-то своим кавалером. Она вышла одна и попросила посадить ее в коляску. Я помог. Все.

– Но Ленский… он любит Ольгу. Он ревнует. Ему больно. Это единственная его вина.

– Он оскорбил меня своим недоверием, – перебил ее Онегин. – Он поверил сплетням, а не мне. Он прислал вызов. Даже не пришел сам.

– И из-за такого недоразумения ты готов умереть или стать убийцей? – тихо спросила Татьяна.

Она вскочила на ноги и металась по комнате, не находя себе места, не умея подобрать нужных слов, чтобы Евгений ее наконец понял. Еще мгновение назад счастье кружило ее в небесах, а теперь небо рухнуло на нее и придавило невероятной тяжестью.

– Я готов умереть или стать убийцей, как ты изволила выразиться, защищая свою честь. Я был ему другом. Я доверял ему. Он усомнился, и тем оскорбил меня, – спокойно проговорил Евгений. – Завтра состоится дуэль.

Татьяна посмотрела ему прямо в глаза. Евгений не отвел взгляд. Она не могла больше этого выносить.

– Как же ты не понимаешь! – прошептала она одними губами.

Татьяна стремительно пронеслась по комнате, схватила с дивана пальто, в котором пришла, и выбежала в ночь раньше, чем Евгений смог ее остановить.