Время давно перевалило за полдень, хотя на улице так и не стало светлее. Утро привело в город серую пасмурную мглу и низкие тучи. Они не желали уходить. Обычный день поздней осени в Санкт-Петербурге. Один из многих между небом и Невой. Один-единственный, который сестры Ларины запомнят как день, в который рухнула их жизнь.

– Должен быть какой-то выход. Должен быть! – лепетала Оленька, заламывая руки и едва сдерживая слезы. – Так не бывает! Должно быть как-то иначе.

Татьяна не смотрела на сестру, она уставилась в окно. На ее смертельно бледном лице залегли тени горя и печали. Покрасневшие глаза явственно говорили о проплаканной напролет ночи.

Ольга, не останавливаясь, металась по комнате. Юбка выходного платья шуршала, когда она разворачивалась, шаги глухо раздавались по паркету и становились неслышными на ковре. С утра она уже нанесла несколько неудачных визитов. Ленский ее не принял, его слуга сказал, что юного поэта нет дома. От подруг, которые завтракали у Талона, она выбежала разъяренная, опрокинув чашку кофе.

Часы отсчитывали час за часом.

Татьяна сидела недвижимая и бледная, под стать алебастровой статуе, которую хозяйка дома привезла из Италии.

– Надо что-то придумать, – пробормотала Ольга. – Это все какая-то глупость. Чья-то дурацкая шутка.

В гостиную вошла Прасковья Ларина с подносом, на котором расположились чашки и чайник, тарелка с пирожками и слойками. Горничную с едой девочки отсылали уже дважды, отказываясь от завтрака. Получалось, что обе не ели со вчерашнего вечера. Да и за ужином клюнули что-то несущественное, поскольку как раз за ужином им принесли письмо, в котором какая-то приятельница Оленьки сообщала о разгоревшемся скандале.

Это письмо и сейчас, истертое и зачитанное, скомканное и разглаженное много раз, лежало на столике. Прасковья отодвинула листок и заняла место подносом.

– Сейчас вы обе сядете и выпьете чашку чая не менее чем с двумя пирожками, – распорядилась она, строгим выразительным взглядом демонстрируя полную серьезность своих намерений впихнуть в юных барышень еду.

Впрочем, она сразу стушевалась, поняв по пустым, занятым своими мыслями лицам дочерей, что ее не просто не испугались, даже не услышали.

– Вы не можете ничего не есть! К тому же это бессмысленно, – попробовала она еще раз призвать детей к разуму. – Ваша голодовка ничем не поможет.

Татьяна задумчиво взяла с блюда булочку и отломила от нее кусочек, но до рта не донесла, досадливо закусила губу.

– Мне нужно поговорить с Владимиром, – решительно заявила Ольга. – Я все объясню. Не знаю как, но я смогу все объяснить. Он разумный человек, он должен понять.

– Он не желает тебя видеть, – напомнила сестра.

– Может, застать его на чтениях? Не осмелится же он проигнорировать меня публично, – предположила Оленька. – Он приглашен в салон госпожи Бекетовой, но это во вторник. До вторника так далеко! – Она тяжело вздохнула. – Владимир прислал мне записку, что отменяет нашу встречу у Оленевых. Записку! Он даже не хочет со мной объясниться! – Ольга повторяла это уже пятый или шестой раз, не в силах поверить, что попала в подобную ситуацию. – Я даже написала письмо Дельвигу, но он не отвечает. Предпочел показаться невежливым и промолчать, но не хочет вмешиваться в это.

– Либо, как и Ленский, считает, что ты предала будущего мужа. Поверил сплетням. – В голосе Татьяны не звучало ни упрека, ни осуждения. Она только констатировала факт.

– Он не может так считать! – Глаза Ольги наполнились слезами. – Он умный, серьезный человек. Он не может верить в сплетни!

Татьяна пожала плечами.

В поисках поддержки Оленька не сводила взгляда с сестры. Но что та могла ей предложить? Она всю ночь мучила себя мыслями, как же так получилось и что можно предпринять, чтобы все это исправить, и не нашла ни одного решения.

– Это недоразумение, и я считаю, что ты здесь самая пострадавшая сторона, – проговорила мать.

– Конечно недоразумение! Я не могла быть в тех комнатах хотя бы потому, что уж точно не пропустила бы этого сама! – вспылила Ольга. – Я пока в беспамятство не впадаю. Точно помню, где была, а где нет.

Ольга испытывала истерические приступы обиды, злости, еще целый ворох эмоций, от которых она дрожала всем телом. Ей хотелось в неистовстве кричать и топать ногами. Ей сегодня в лицо сказали, что она находилась там, где ее не было, и убеждали, что это она запамятовала или ошибается.

– А-а-а! – не выдержала Ольга, сжав кулачки.

Сегодня утром, после того как Ленский не захотел ее видеть, она пришла в ресторан Талона, где три раза в неделю завтракали барышни, которых Оленька считала подругами. Госпожа Зимина пригласила ее присесть за столик и выразила сочувствие, что ее так неудачно застали в комнатах мадам Боден.

– Варвара, а помните ли вы, что мы с вами и Татьяной в тот вечер пили чай в кофейном доме «Азалия»? – напомнила ей Ольга, сдерживая улыбку. Тогда она еще пребывала в уверенности, что это недоразумение быстро рассеется. – Вы припоминаете, во сколько мы расстались?

– Почти в шесть, – так же мило улыбаясь, отозвалась Варвара Зимина.

– А до скольки работает шляпный салон? До шести? – продолжила Ольга.

В этот раз кивнули все собравшиеся дамы.

– Стало быть, дамы, которые якобы видели меня напротив этого салона, находились там не позже шести, иначе бы он был закрыт? От кофейного дома до комнат мадам Боден не менее получаса езды. Как, по-вашему, я могла расстаться с вами около шести и в это же время оказаться у мадам Боден?

Ольга ждала удивления и осознания ошибки, бессовестности сплетен, но получила совершенно замечательный ответ:

– Должно быть, вы очень спешили на свидание к возлюбленному!

И вдобавок еще три кивка от барышень, которые сидели с ними за столом.

Оленька чуть в обморок не упала от такой глупости и до побелевших костяшек пальцев вцепилась в стол.

– Это была не я! – четко и размеренно произнесла она.

– Но вас видели. И это точно был Евгений Онегин.

– Варвара, вы лично видели меня в кофейном доме! Вы верите сплетням или собственным глазам?

– Возможно, я ошиблась, – пробормотала та, – и вы ушли намного раньше шести.

Ольга столкнулась с абсолютно невероятной, никак не преодолимой глупостью. Люди не верили себе и своим глазам, не желали замечать очевидных несостыковок, зато с возмущенными, изумленными и ошарашенными лицами повторяли услышанные сплетни, искренне им веря. Ни в какую не желали знать что-то другое.

– Анна! – Ольга обернулась к другой девушке. – В тот же день, тремя часами ранее мы встретились с вами в салоне мадам Цихлер. Мы поздоровались и перекинулись парой фраз. Вы это помните?

– Конечно, – кивнула Анна. – Я забирала свое платье. Оно сейчас на мне. – И она жестом призвала полюбоваться обновкой.

– Прекрасно. А в каком пальто я была? Вы помните? – Ольга все еще надеялась, что подруги опомнятся.

– В пальто цвета экрю, – отчиталась Анна, демонстрируя знание всех модных в этом сезоне оттенков. – В том самом, в котором пришли сюда.

– А в каком пальто я была, когда меня видели с Онегиным выходящей из комнат мадам Боден?

– Голубое с фиалками, – почти хором подтвердили все три девушки.

– Мне Дивеева сказала.

– А мне сама Нинон.

Ольга устремила на них вопрошающий взгляд, ожидая, что приятельницы сообразят сами, но те как ни в чем не бывало хлопали глазами. Тогда она подсказала очевидный вывод, которого жаждала от них.

– Могла ли я после магазина успеть доехать домой, переодеться и уже к четырем быть в кофейном доме «Азалия»? Вы, вероятно, вспомните, Варвара, что я пришла несколько раньше четырех?

Варвара кивнула и нахмурилась, будто припоминала.

– Неужели я перепутала цвета? – ахнула Анна. – Наверное. Мне так нравится ваше пальто цвета экрю, что оно мне всегда на вас мерещится, дорогая Оленька. Как бы я хотела, чтобы этот цвет был мне к лицу!

Анна легонько погладила Ольгу по руке. Она не шутила и не осуждала. Они все искренне старались ее поддержать в сложной ситуации.

У Ольги закружилась голова. Ей хотелось завыть от ярости и бессилия. Она выбежала из ресторана, опрокинув на Анну чашку с кофе. Опрокинула случайно, но до нее донеслись женские вскрики.

«Надеюсь, она обожглась!» – мстительно подумала Ольга.

Половину пути она бежала домой и слезы ручьями текли по щекам.

«Какая же все это глупость! Ложь, клевета, жестокие сплетни! Из-за этой бессмыслицы и глупости-глупости-глупости… – Ольга едва не задохнулась от ужаса, – глупости и лжи Ленский вызвал Онегина на дуэль».

Стоило вспомнить об этом, ей виделось тело Владимира на земле и кровавая лужа, медленно растекавшаяся вокруг. Перед глазами все мутнело, ноги подкашивались. Дома она долго сидела в кресле, тупо уставясь перед собой. Одетая. Не в силах подняться и раздеться. На столе валялось это проклятое письмо. В каждой его строчке Ольга видела только одно слово – дуэль.

– Задета твоя честь! – Мать то заламывала руки, то поджимала губы. Она никак не могла определиться, как относиться к происходящему. – В мое время следовало поступить следующим образом…

– Мама, какое имеет значение моя честь? – перебила Ольга. – Это вранье и домыслы. Рано или поздно правда откроется. Все поймут. Но сейчас… сейчас надо что-то сделать, чтобы остановить… – она осеклась, не в силах произнести это слово. Как будто, если она его скажет, выстрелы прогремят прямо сейчас.

– Тем более надо этому открытию помочь, – согласилась мать. – Следует попросить о покровительстве какой-нибудь важной и значимой в свете особы, которая развеет эти слухи. Публично обнародует правду.

Ольга тяжело вздохнула и бросила на мать усталый и обиженный взгляд.

– Маменька. – У Татьяны получалось быть спокойнее. – Оленька хочет сказать, что сейчас мы попали под удар сплетен, но этот скандал уладится. – Она немного помедлила и добавила: – Сам по себе или при помощи влиятельной особы. Но на это уйдут дни, возможно недели. А дуэль между Онегиным и Ленским состоится в самое ближайшее время. – Татьяне тоже с трудом давались эти слова, но она договорила: – Дуэль может унести одну или обе жизни. А тот, кто останется… жив, окажется в тюрьме, поскольку дуэли противозаконны. Нет у нас времени. Дуэль надо остановить сейчас.

Мать семейства кивнула.

– Но Оленька не должна говорить, что ее честь – это несущественная мелочь и неважна. Это самое главное для девушки.

Прасковья Ларина тоже предпочла разговаривать с Татьяной. Ее спокойствие и бесстрастность, которые в иные времена представлялись недостатками для молодой барышни, сейчас пришлись очень кстати. В Ольгу же словно бес вселился. Она металась по комнате, рыдала, злилась и даже грубила матери.

«Это ее столица так испортила, – решила Прасковья Парфеновна. – Здесь молодежь совершенно неуправляема и своевольна. Нужно поскорее уехать в деревню». Однако думать о том, что в деревню она вернется с обеими дочерьми, вновь оставшимися без мужей и даже без женихов, она не хотела. Что же делать? Ах, Ленский был таким хорошим женихом!

– Защищая вот это самое главное, Владимир и вызвал Онегина на дуэль! – всхлипнула Оленька.

– Оли там не было, так что ничья честь не пострадала. А дуэль – это… дуэль

Татьяна резко вздохнула, тоже с трудом удерживаясь, чтобы не заплакать. Вот только делу этим не помочь.

– Ну, во‑первых, – Прасковья Парфеновна опять изобразила строгость, – не произносите эти слова в моем доме. Дуэли запрещены. Это противозаконно и ужасно. Я не желаю слышать ни о чем таком. Ваш отец не участвовал ни в одной дуэли. Как только мы поженились, я тщательно за этим следила. Это недопустимо.

Девушки могли бы возразить, что до брака она не знает достоверно, участвовал ли их отец в дуэлях, а после свадьбы они все время жили в деревне, там просто не с кем стреляться, но сейчас подобный экскурс в историю не имел никакого смысла.

– А во‑вторых, дуэли случаются постоянно, – продолжила старшая Ларина. – Не все погибают. Так что надо молиться, и все обойдется.

Сестры переглянулись.

Император строжайше запретил дуэли, но они, действительно, по-прежнему случались. Тех, кто остался в живых, непременно настигало наказание – тюрьма или даже каторга, иногда ссылка. Поэтому ничего хорошего ждать не приходилось. С таким исходом молитва служила слабым утешением.

– Нужно попробовать поговорить хоть с кем-то, – решила Татьяна и вопросительно посмотрела на Ольгу. – Может, поговорить с Онегиным и попросить его отказаться от дуэли? Он ведь как никто знает, что все домыслы лживы.

– У них это вопрос чести, – тихо и печально заметила Ольга. – Никто из них не откажется от дуэли. Честь – это слово, за которое льют кровь.

– Не слово, а честь. Как же без чести? – нахмурилась мать.

Порой она не понимала, о чем говорят ее взрослые дочери. Когда они успели подрасти и почему так разительно отличаются от них в эти же годы. Она всегда слушалась старших, признавала их правоту, считала их мнение единственно верным и непоколебимым. А ее дети подвергают сомнениям все жизненные устои, сами проверяют истины, рассуждают независимо. В их глазах не все ценности такие уж ценности.

– Чем же руководствоваться в жизни, если не честью? – рассеянно пробормотала старшая Ларина.

– Разумом, – тихо отозвалась Татьяна.

– Чувствами, – добавила Ольга. – У нас есть те, кого мы любим, и те, кто любит нас. Разве не следует беречь их чувства, заботиться об их спокойствии и благополучии? – Она быстро-быстро захлопала глазами, собираясь снова заплакать. – Что будет со мной, если с Владимиром что-то случится?

Ольга представила свою участь, и слезы непрерывным потоком хлынули из ее глаз.

В гостиную ворвался Серов, ближайший друг Ленского. Он отодвинул горничную, тяжело вздохнул и, глядя прямо на Ольгу, объявил:

– Завтра в три. На Черной речке. – Это было время и место дуэли. Дополнительных слов не требовалось, но Серов продолжил, видимо посчитав, что дамам требуются подробности: – Со стороны Онегина секундант Турбин, у Владимира – ваш покорный слуга. Стреляются на пистолетах… оба пистолета Лепажа[10]. Одновременно, сойдясь на пять шагов. – Серов глотнул воздуха и добавил: – Почти в упор.

Ольга упала в обморок. Мать и горничная принялись хлопотать вокруг нее. Серов оторопело взирал на развернувшуюся сцену.

Воспользовавшись суматохой, Татьяна схватила так и лежавшее на кресле пальто сестры и выскользнула из дома. Она не могла не попытаться.