На город опустилась ночь. С неба сыпал мокрый снег. Он покрыл рыхлой ледяной коркой тротуары, перила, ступени и окна домов. Облепил желтые светильники фонарей, и по земле разливались совсем тусклые, едва заметные лужи света. Татьяна не замечала тьмы вокруг, глаза ей застилали слезы горя. Голова кружилась, ноги подкашивались. Она брела по улице, шатаясь и ничего не видя перед собой. Ей казалось, она так и пройдет по тротуару, потом рухнет в реку, опустится на дно и замерзнет навсегда.

Завтра Санкт-Петербург окутает снег. На Черной речке он выпадет холодным ровным слоем. Она видела лужи крови, расползающиеся по белой земле. Она слышала:

– Он мертв.

И не имело значения, чье имя прозвучит и кто его произнесет.

– Нет! Нет! – шептала она.

Зачем все это? Как так случилось? Она ведь счастлива. Они могли быть счастливы. Зачем судьба дала ей это волшебное чувство? Этот миг. Обещание, что все возможно. Закружила ее радостью и любовью. Чтобы сразу отнять все? Чтобы боль оглушила и отняла ее жизнь совсем?

– Он мертв.

Нет. Она не переживет это.

– Танюша? Ларина?

Татьяна не узнала голос, который ее окликнул. Она не помнила, как оказалась в карете. Кто-то хлопал ее по руке и что-то говорил. До нее не доходили слова. В нее не проникало тепло. Только когда горло обожгло что-то жутко пряное, обжигающее и горькое, она закашлялась и очнулась.

– Во-от! Так уже лучше, – заметил все тот же голос, и в ее руку лег белый платок. Барон Строганов кивнул и едва заметно улыбнулся, видя, что барышня пришла в себя.

Татьяна коснулась лица и поняла, что оно залито слезами. Она вытирала щеки, но они все равно оставались мокрыми. Она плакала и плакала. Не могла прекратить.

– Что же случилось такого, что вы оказались в ночи, одна и под снежным дождем? – спокойно и доверительно поинтересовался Григорий Иванович тем тоном, которым Татьяну расспрашивал бы отец. Тоном, который не оставлял сомнений, что ее беда важна, ее выслушают, утешат, сделают все, чтобы помочь.

Всхлипывая, Татьяна заговорила:

– У Ленского и Онегина завтра дуэль… из-за сущего пустяка…

Она рассказала все как есть, ничего не скрывая и не утаивая. Возможно, вчера они едва были представлены друг другу, но сейчас у Татьяны не нашлось никого ближе и роднее. И даже если в сложившейся ситуации барон не мог помочь, ей непременно требовалось разделить с кем-нибудь свою беду.

– Ох уж эти мальчишки! – тяжело вздохнул Строганов. – Все бы им рисковать жизнью, что-то доказывать, играть в благородство там, где его и в помине нет. Личные представления о чести и достоинстве. – Он покачал головой, о чем-то думая. – В жизни надобно иметь достойные цели, вот что я вам скажу. Надобно творить благие дела, защищать родину, заботиться и беречь любимых. – На лбу барона пролегла глубокая складка, глаза сузились. История его огорчила. – Завтра, говорите?

Татьяна кивнула.

– И примирение, конечно, невозможно?

Она покачала головой.

Некоторое время они ехали молча. Татьяна перестала всхлипывать и дрожать, глаза высохли.

– Сложная ситуация, – признал барон. – Любой исход дуэли знатно испортит всем участникам жизнь.

– Кто бы из них ни погиб, кто бы ни остался жив, как мы с Ольгой будем после этого жить? С постоянным напоминанием, что ее муж стал убийцей моего любимого? Как мне любить разрушителя счастья моей сестры? – вздохнула Татьяна.

– В такие моменты я безумно радуюсь, что у меня дочь. – Он по-отечески погладил Татьяну по щеке, и та печально опустила глаза. – Я бы очень хотел помочь вам, Танюша, – барон с сожалением улыбнулся, – но не вижу, как это сделать.

– Я понимаю. Чем здесь поможешь? Нас может спасти только чудо. Только где же это чудо взять? Я очень вам благодарна. Вы выслушали меня. – Татьяна сжала его большую теплую руку в своих пальцах. – И спасибо за то, что подвезли.

Уже несколько минут экипаж стоял возле ее дома.

– Не горюйте, девочка. Господь Бог все видит. Он защитит чад своих.

Барон Строганов помог Татьяне выйти. Он еще некоторое время наблюдал, как мокрые комки снега шлепаются на крыльцо и превращаются в белое покрывало. К ночи изрядно похолодало, снег не таял. Барон велел трогать. Всю обратную дорогу Татьяна Ларина не выходила у него из головы. Ее залитое слезами лицо стояло у него пред глазами. Она плакала совсем как его Лиза. Не всхлипывала, не кусала губы, не морщила нос и лоб. Просто смотрела не моргающими, широко распахнутыми глазами и огромные слезинки одна за другой катились по щекам. Как две струи хрустального водопада.

Милая чистая девочка, наивно доверяющая людям. Ради своей Лизы он сворачивал горы. Барон и представить не мог, что она заплачет. А кто может защитить от горя Таню Ларину?

Дома Григорий Иванович поужинал в кабинете, попробовал работать, но дуэль глупых мальчишек путала его мысли. Он посидел немного в гостиной, слушая щебетание дочери о подготовке к свадьбе. Они с Анной, ее теткой и его сестрой, выбирали не то вышивку, не то украшения. Как его Лизонька мила и хороша собой! Его умница, его солнышко, его до боли любимая девочка. Ни одна туча не омрачит ее жизнь. Он не допустит.

Совсем поздним вечером, перед самым сном, взгляд барона Строганова упал на литературную газету. Он пробежал ее глазами и ухмыльнулся. Молодежь стала остра на язык. Во времена его молодости за эпиграмму в адрес императора без промедления упекали в тюрьму, могли и головы лишить. Сейчас даже ссылка в монастырь или на военную службу могла пройти мимо бунтаря. Псевдонимы, под которыми острословили поэты, никогда не оставались такой уж тайной, а тут и вовсе в открытую. «В. Ленский» – значилось в подписи к обличающему стишку. Барон снова вспомнил про злосчастную дуэль и про горькие слезы одной юной барышни.

– Ты меня не слушаешь, – попеняла ему сестра, заметив, что Григорий пребывает в задумчивости.

– Мои мысли занимают дела. Прости, душенька моя, – попытался оправдаться он, на что Анна лишь покачала головой.

Барон Григорий Иванович Строганов поднялся ни свет ни заря, что, конечно, с ним случалось нередко, но не в воскресное утро. Он оделся тихо, чтобы не разбудить домочадцев, и отказался от кофе. Торопился.

По свежему тонкому слою снега экипаж отвез его к давнему приятелю по лицею Славке Сырскому, а ныне шефу особенной канцелярии Его Величества, Владиславу Федоровичу. Его даже в воскресное утро стоило искать на службе.

– Приветствую. Я не с праздным визитом, ты уж прости, что в воскресенье, – с порога начал Строганов, когда миновал все посты, проверки и преграды казенного заведения на особом положении. – Дело есть.