Не сон – калейдоскоп разрозненных видений и образов. Родители звали его по имени. Строго окликали учителя. Гатчинские солдаты чеканили шаг, а у самого плаца шумело черное море. Оно звало, умоляло откликнуться. Обступало со всех сторон – страстное, алчное, жаждущее.

– Мне нужно, чтобы ты осталась еще на несколько дней, – произнес кто-то такой же черный, как объявшие его жадные волны. – Мне нужен будет маяк. Якорь.

Полные красные губы поцеловали черную бабочку, трепещущую на изящной ручке.

Маяк… Да, маяк. Если он хочет выплыть из этого моря, без маяка не обойтись… А вот ведь и он – впереди. Да как ярко светит! И зовет – так ясно, так настойчиво…

Алексей потянулся к нему обеими руками и вынырнул – навстречу благословенно сухой спальне. Человек, сидевший подле кровати, вскинул голову.

Алексей захлопал глазами: не грезится ли? Нет, спальня никуда не делась, и человек тоже.

– Ну наконец-то, – проворчал император. – Я начал думать, ты совсем уже не очнешься.

Голова была чугунная, но Алексей кое-как сел.

– Сколько я…

– Две недели.

– Две недели?!

– И, похоже, легко отделался. Екатерина Ивановна сказала, что пока Александра не омыла тебя царским огнем, ты выглядел так, будто из тебя жизнь по капле выдавливают.

Память возвращалась мутными урывками, похожими на кусочки запотевшего стекла.

– Мадам Шевалье… Что с ней?

– Мы полагаем, что она-то пришла в себя почти сразу. Ее положили в одной из комнат и оставили, пока бегали за лекарем, она как сквозь землю провалилась. Может, и вовсе сознания не теряла. Если, конечно, ее не похитили, да только кому это нужно? Кутайсову, что ли, но он весь вечер из дворца не отлучался.

Странно. Если Кутайсов был во дворце, а не сопровождал императора, почему не явился на бал? А впрочем, это сейчас далеко не самый важный вопрос.

– Так что только ты и можешь пролить свет на события того вечера.

Алексей прикрыл глаза, пережидая мучительный приступ головной боли.

– Я… Ваше величество, мне не только это нужно вам рассказать. Я не говорил прежде, потому что был почти уверен, что это просто безумные сны. Да и сейчас не знаю – может, я с ума сошел, но…

– Чепуха, – раздраженно перебил император. – Я слишком часто слушаю про собственное сумасшествие, чтобы поверить в твое. Говори как есть.

Алексей приободрился:

– Мне снились…

Он не договорил – дверь спальни распахнулась. Император с досадой обернулся. Алексей отупело уставился на вошедшего.

Это был Герман. Всклокоченный, в запыленном мундире и с зажатой в зубах трубкой – видок слегка безумный. Он сразу же наставил на императора обвиняющий перст:

– Вы что, снова довели его до больничной койки?

Император смерил его ледяным взглядом.

– Присаживайтесь, Герман. Вы как раз вовремя, чтобы узнать, что именно довело Алексея Андреевича на этот раз. А пока слушаете, как раз найдете время вспомнить о манерах.

Герман не смутился.

– Не серчайте, ваше величество. Я провел месяцы в компании дикарей-мамлюков и хорохорящихся французских офицеров – и все это под палящим солнцем, в такую жару, что вам в России и не снилось. Тут не то что манеры – свое имя забудешь.

– Я с удовольствием выслушаю рассказ и о ваших странствиях, – ответил император все так же холодно, – но прежде хотел бы узнать, наконец, что чуть не свело Алексея Андреевича на тот свет.

Герман, кряхтя, придвинул к кровати еще одно кресло. Алексей поднял на императора смущенный взгляд.

– Я думаю, наши рассказы связаны. Будет вернее, если Герман расскажет первым.

– Так мне не показалось! – Герман удовлетворенно крякнул. – Я так и подумал, что ты там был. В пирамиде, да?

– Еще на корабле, – пробормотал Алексей. – Оба раза я пытался во сне найти вас и…

– И преуспел, – старый наставник расплылся в торжествующей улыбке. – Отлично сработано, мальчик. Я знал, что ты на многое способен, если постараешься.

Император, сомкнув губы в тонкую черту, переводил взгляд с одного на другого. Наконец, не выдержал:

– Да говорите уже хоть кто-нибудь! Только четко, внятно и по порядку.

Герман со вздохом убрал трубку в карман.

– Хорошо, начну я, – он возложил морщинистые руки на подлокотники кресла. Посмотрел сперва на Алексея, потом на императора. – Признаться, оставляя вас здесь, я был почти уверен, что мы больше не увидимся, и на месте Петербурга я найду лишь выжженную пустыню.

– Как видите, вы ошиблись, – заметил император еще холоднее, но в серых глазах мелькнула гордость. – Мы не оставили попытки спасти город и были за это вознаграждены. Вот уже месяц как разлом не расширяется.

– Хорошо, если так. Еще лучше – если так и останется. Расскажете потом, как вам это удалось, а пока вернемся к моим скитаниям.

– Помнится, вы направлялись во Францию. Благополучно добрались?

– Насколько это возможно, больно там беспокойно. Но я хотел быть в гуще событий, и мое желание исполнилось. Я прибыл как раз вовремя, чтобы узнать, что Франция идет походом на Египет, да не под абы чьим предводительством, а…

– …генерала Бонапарта, – сумрачно закончил император. – Это я знаю.

– Не сомневаюсь, что вам известно и про захват Мальты, и про его сумасбродную идею перекрыть Англии воздух, кружным путем ударив по поставкам из Индии. Но, может быть, вам будет интересно узнать, что помимо солдат с ним отправилась делегация ученых. Восток, знаете ли, кладезь забытых знаний и древних тайн.

– Меня должно утешить то, что генерал Бонапарт не только гениальный полководец, но и человек культуры?

– Напротив, – Герман поморщился. – Если бы он только войной интересовался, мы могли бы спать спокойно. Но тогда это играло мне на руку. По причинам, которые скоро станут ясны, моя область изысканий представляла для Бонапарта особый интерес, так что я без труда получил место в его экспедиции.

– Каких таких причин? – император нахмурился. – Не тяните время, у меня его и так мало.

Герман не ответил – смотрел на Алексея. Сглотнув, тот выдавил:

– Он Темный. Как я.

Лицо императора окаменело.

– Ты знал все это время? И не сказал мне?

– Я не был уверен до последнего вечера. То есть до вечера, когда танцевал с мадам Шевалье, – под пронизывающим взглядом его величества Алексею захотелось забиться под одеяло. – Это было похоже на два красочных сна, слишком странных, чтобы быть правдой. Я даже не был уверен, кого вижу перед собой – его лицо все время скрывали тени.

– Это были не сны, – качнул головой Герман. – Это еще одна способность гершварцев – тянуться друг к другу или к Светлым даже через полмира. Ты искал меня и нашел ближайший якорь, за который смог уцепиться, – другого гершварца. Во сне оковы воли над разумом слабеют, и многие вещи выходят по наитию. Не сердитесь на него, ваше величество, я отлично понимаю, почему в увиденное было так сложно поверить. Я был там, но сам едва верил.

Ледяные глаза императора не потеплели.

– Что же оказалось таким невероятным, что поразило даже тебя? Ведь ты не первый раз встречаешь Темных.

– Не первый, да только ни Катте, ни Ангел Смерти, ни, уж извини, мальчик, Алексей – даже близко не то, что этот. Еще прежде, чем мы оставили позади берега Франции, стало ясно, что он другой. Вытворяет со своими силами такое, что я и не почитал возможным. Не знаю, как, не знаю, кто его учил, но он гершварц совершенно особого рода.

Алексей сам поразился своей досаде. Он много в чем уступал окружающим: в происхождении, в светских манерах, в умении нравиться, – но уж в своем проклятом даре привык считать себя неповторимым. Неужели и здесь жизни надо щелкнуть его по носу?

Император нахмурился.

– Разве не все Темные одинаковы?

– А разве одинаковы Светлые? Важно, каким по счету вы родились, сколько тренировались, как далеко вы от престола, а на престоле – сколько людей называют себя вашими подданными. В конце концов как ярко вы позволяете себе гореть, как быстро готовы сгореть. Я думаю, и у каждого гершварца свой предел того, как глубоко они готовы впустить в себя тьму, и своя черта, за которой сила воли уступает безумию.

В спальне повисло тяжелое молчание. Потом император повернулся к Алексею:

– Расскажи мне свои сны. Что ты видел?

Сделав глубокий вдох, тот принялся пересказывать первый сон – так подробно, как помнил. Герман кивал, а когда Алексей замолчал, буркнул:

– Так он и прятал нас от погони адмирала Нельсона – бесчисленными ордами демонов. Я и не знал, что кому-то под силу контролировать столько разом. Но это работало только ночью, с восходом солнца демоны исчезали, хоть этот закон природы он не попрал.

Император помрачнел еще больше.

– Так значит, наплыв бесов на Мальте, якобы вызванный народным восстанием, тоже его рук дело.

– Его. Но эту историю вы и так знаете. А вот когда мы добрались до Египта, произошло кое-что, в чем я сильно раскаиваюсь. Сам Египет оправдал мои ожидания, и я мог бы жизнь потратить, изучая его секреты. Кажется, стены древних пирамид готовы предложить ключ к разгадке любой тайны, было бы терпение. Теперь я понимаю, что должен был действовать осторожнее, но открывавшееся вскружило мне голову. Я безраздельно отдался поискам и расшифровке своих находок вместо того, чтобы всеми силами удерживать Бонапарта от этих знаний.

– В этом ты раскаиваешься? Что дал ему узнать слишком многое?

– Нет. Я жалею, что не убил его, пока мог.

Алексея пробил озноб. Он впервые слышал, чтобы Герман говорил о чьем-то убийстве, да еще так хладнокровно. Император тоже посмотрел с нескрываемым удивлением.

– Я тебя не узнаю, Герман. Сначала требуешь, чтобы я шел войной на Францию, теперь это… Что сталось с твоим «я ни во что не вмешиваюсь»?

– Я ни во что не вмешивался, пока имел такую привилегию. Но в какой-то момент бездействие превращается в соучастие. Я оказал бы миру огромную услугу, избавившись от этого человека, но да что теперь говорить, – Герман махнул рукой и вернулся к рассказу. – Бонапарт проявлял живой интерес к моим исследованиям – в этом он от других гершварцев не отличается: все хотят знать, кто они и на что способны. Поначалу нас ждали лишь намеки да невнятные рисунки, но в одной из пирамид мы нашли тайную погребальную комнату, открыть которую мог только гершварц.

– Я это видел, – подал голос Алексей. – Во втором сне.

– Да, и на второй раз он, должно быть, тебя почувствовал и сумел вытолкнуть прочь. Но ты разглядел ее, верно? Комнату, в которой остановилось время?

– Разве это возможно? – если бы не бу́хающая боль в висках, Алексей бы потряс головой. – Никто не может остановить время.

Герман тяжело вздохнул.

– Будь ты там взаправду, то не задавался бы вопросами о том, что возможно, а что нет. Ступив в эти коридоры, будто переносишься в другой мир. Не знаю, дано ли человеческому разуму постичь все загадки этого мира, но если египтяне нашли способ сберечь от хода времени своих мертвых, отчего бы не сделать то же с комнатой? Особенно, если за дело взялся гершварц.

Алексей вспомнил труп с черным как смоль сердцем и поежился.

– В этой комнате, – продолжил Герман, – помимо прочего была уйма манускриптов. Позже мне пришлось спасаться бегством, поэтому я смог умыкнуть лишь парочку. Но и эти крохи, если сумею расшифровать, принесут мне больше, чем десятилетия прошлых исследований. Однако в тот день я успел лишь рассмотреть роспись на стенах, – он выудил из кармана сложенную вчетверо бумагу. – Я сделал зарисовки по памяти. Возможно, вам будет интересно посмотреть.

Даже не глядя в рисунок, Алексей знал, что увидит. Образ стоял в памяти как живой. Император же тщательно изучил копию. Его брови сошлись к переносице.

– Что это? Темный и Светлый?

– Мы тоже так решили. Тьма на одной чаше весов, свет на другой, в идеальном равновесии.

– Но как они могут быть в равновесии? Свет всегда перевешивает тьму. Поэтому нам так легко разгонять бесов – в царском огне они просто сгорают.

– Будь это так, вас не пугало бы скопище тварей за разломом. Любой свет можно потушить, даже ваш. Но я не думаю, что имеется в виду это. Царскому огню такое не под силу, но гершварцы умеют различать ноты в звучании света и тьмы. Благодаря этому Алексей всегда может найти вас или ваших детей – для него вы все звучите по-разному.

Император постучал пальцем по рисунку.

– Хочешь сказать, свет и тьма могут звучать на одной ноте?

– Да. Катте говорил мне, что принц Фридрих звучит с ним как будто в унисон, точно одна нота в разных тональностях. Это моя лучшая догадка.

– Хорошо, допустим, – император уже понял, что не может осмыслить все разом, и не желал тратить время зря. – Что же означает вторая часть? Это… сердце?

Герман устало помассировал переносицу.

– Здесь вариантов еще больше. Бонапарт, конечно, сразу решил, что чтобы обрести еще большую силу, один должен сожрать другого едва ли не в самом прямом смысле – недаром же его зовут корсиканским людоедом. Но в этом проблема старых рисунков – они слишком схематичны, а уж когда речь о культуре, помешанной на символизме… В любом случае, после этого меня выставили за порог, а Бонапарт заперся в комнате на целый день. Потом он снова послал за мной и другими учеными, чтобы мы приступили к расшифровке надписей. Но когда я увидел его снова… – старик замолчал, подбирая слова. – Не знаю, как описать. Внешне ничего не изменилось, но это был уже не тот человек, которого я знал днем раньше. Я даже не уверен, что это все еще был человек. Я думал, от того, что оставлю его там, вреда не будет – он же ничего не прочтет сам. Но каким-то образом Бонапарт узнал гораздо больше, чем узнал бы любой из нас, проведя там год.

Будто со стороны Алексей услышал свой голос:

– Он съел сердце.

Оба повернулись к нему.

– Он – что?

– Он съел сердце, ваше величество, – повторил Алексей пересохшими губами. – Я видел, как он вынул из груди лежащего на столе трупа черное сердце. Я почти уверен, что он собирался его сожрать, когда заметил меня.

Герман присвистнул.

– Говорю же, никуда от этого символизма не денешься.

– Почему сразу символизм? – огрызнулся Алексей. – Я там был, вы нет.

– Но ты же не видел, как он в самом деле его ест? – император кивнул на бумагу. – Ты решил так, потому что увидел это на рисунке.

– Даже на рисунке этого нет, – поправил Герман. – Мы только обсуждали верования древних племен, у которых был такой обычай. Шутки шутками, но я не думаю, что Бонапарт в самом деле воспринял это всерьез.

Алексей не мог объяснить свою уверенность. И еще – понимал, что спорить бессмысленно. Он и так выглядел безумцем. Может, и был им, может, слишком многого навидался за последние годы, раз теперь враг, пожирающий сердце из груди древнего мертвеца, кажется ему обычным делом.

– Да это и неважно, – продолжил Герман. – Может, так ты увидел, как силы гершварца позволили ему впитать заключенные в комнате знания. Может, в том трупе обитал какой-то демон, и произошло, по сути, то же. Да даже если он в самом деле отведал мертвечины, хотя это, уж извини, звучит как бред, итог-то один. Я опоздал: в один день из очень сильного гершварца Бонапарт превратился во что-то нечеловечески могущественное.

– Будто мало нам его полководческого таланта, – император поморщился. – И что же было дальше?

– Дальше? – Герман криво улыбнулся. – Дальше я попытался его убить.

На их неверящие взгляды он только хмыкнул:

– Да бросьте, вы оба знаете, что я орудую шпагой не хуже, чем в бравой гвардейской молодости. Я решил, что должен поразить его освященной сталью в самое сердце, пока он спит.

– Но это же безумие! – не выдержал Алексей. – Ученый или нет, но за убийство генерала вас бы отдали под трибунал.

– Приходится иногда идти на риск.

На лице императора неверие постепенно сменялось гадливостью.

– Я верно понял, что вы решили предательски убить человека во сне, потому что вам показалось, что он представляет угрозу всему миру?

– Глубоко сожалею, если это не соответствует вашим возвышенным рыцарским идеалам, – Герман едко изогнул губы. – Я считал, что действую на благо моего отечества и всего мира.

– Убивать человека в собственной постели из-за каких-то ощущений у нас теперь благо мира и отечества? Таких слов я ожидал бы от убийц моего отца, но не от тебя, – Алексей потрясенно смотрел, как император распаляется: на виске у него забилась нервная жилка, зрачки расползлись, грозя затопить серебро тьмой. Он ткнул пальцем в Алексея. – Знаешь, сколько раз на неделе я выслушиваю, что мой генерал-квартирмейстер одержим бесами и, дай волю, полстраны в крови утопит? Да обо мне самом то же самое за спиной говорят! Может, и нас стоит отправить на тот свет, чтобы моим вельможам спалось спокойнее?

Алексей не думал, что доживет до дня, когда его величество вступится за генерала Бонапарта. Сам он не знал, что и думать: привык верить Герману, да и у самого мороз по коже бежал, стоило сны вспомнить. Но резкие замечания императора его отрезвили. От него самого всю жизнь люди шарахались – чувствовали, что не такой. А уж вспомнить, на кого похож, когда тьма затапливает глаза, а черные вены сквозь кожу просвечивают… Герман-то обычный человек, ему не понять…

Старик прочел что-то в его лице и глянул так, будто Алексей его ударил.

– Ты-то уж должен знать, как я отношусь к гершварцам.

Алексей пристыженно отвел взгляд, но император лишь фыркнул. Герман закатил глаза.

– Да жив ваш драгоценный Бонапарт. У меня ничего не вышло. Мы остались ночевать в пирамиде, не желая отходить далеко от найденной сокровищницы. Его телохранитель заснул на посту, так что к постели я подобрался без труда. Больше всего боялся, что он только притворяется спящим, и ему теперь вообще не нужен сон, но нет – спал. Я занес шпагу над его грудью и ударил.

– Промахнулись? – холодно осведомился император.

Герман осклабился.

– Нет. Моя шпага бьет без промаху. Я поразил его в самое сердце.

Алексей неверяще покачал головой.

– Но ведь вы сами говорили, если пронзить сердце гершварца, да еще освященной сталью, он умрет.

– Он и должен был умереть, – скривился Герман. – На это был весь расчет. Но я не просто так сказал – сомневаюсь, что он все еще человек. По крайней мере, не смертный. Его глаза распахнулись – черные, как ночь. Ртом и носом пошла кровь, тоже казавшаяся черной. Мгновение мы смотрели друг на друга. Потом я бросился бежать. Тут бы мне и конец – нагнал бы он меня без труда, но мне сказочно повезло. Я налегал на шпагу всем телом, так что она вошла глубоко, пробила и тело, и постель. Клинок застрял в трещине между двумя плитами, и Бонапарт оказался насажен, как бабочка на булавку. Прежде чем успел высвободиться, я скрылся за поворотом, а там уже стало проще. За время исследований я изучил лабиринт коридоров лучше, чем кто бы то ни было, и смог уйти от погони. А оказавшись снаружи, сиганул в разлом. Был там один открытый – Бонапарт черпал из него силы, когда случались ночные столкновения. На Изнанке я ориентироваться умею, не раз удирал таким способом. Думаю, возжелай он, все равно бы меня выследил, да не мог надолго оставить армию. Ну а меня ждало одно из самых изнурительных путешествий в моей жизни. Выйти через тот же разлом я не мог, так что пришлось идти по Изнанке. Долго. Без воды человек может жить три дня, но на Изнанке время и пространство играют с людьми странные шутки. Не знаю, сколько шел и как не умер, но в конце концов удача мне улыбнулась – набрел на другую трещину, и вот, все еще с вами.

Алексей не мог поверить, что простой человек столько времени продержался на Изнанке в одиночку, а потом еще и выбрался из враждебной страны, но императора интересовало другое:

– И зачем же ты приехал?

Герман кивнул на Алексея.

– Хотел предупредить о Бонапарте. В первую очередь его, – он прищурился. – Ты уже должен был понять, что связь работает в обе стороны. Теперь, когда могущество Бонапарта так возросло, снова тянуться к нему было бы опрометчиво. Не знаю, может ли один гершварц убить другого на таком расстоянии, но…

– Поздно, – устало буркнул Алексей. – Уже испытал на собственной шкуре.

Император, всматривающийся в ночь за окном, вскинулся:

– Что ты говоришь? Что все-таки с тобой приключилось?

По спине снова поползли мурашки. Его величество так возмутился тому, что Алексей ничего не сказал про свои сны… Что же будет, если узнает, как многое он знал, но скрывал про пожар в театре и бумагу из шкатулки мадам Шевалье? И ладно бы это касалось его одного, но ведь он обещал Александру…

Рот наполнился кислой слюной. Алексей ненавидел ложь, да и полуправда ничем не лучше. А уж его величество точно не заслужил ничего, кроме правды. Но…

«Я знаю, – встала перед глазами бледная улыбка Александра. – Я никогда в тебе не сомневался».

Проклятые тайны. Проклятые раздирающие на части обязательства. Ну почему все не может быть просто и правильно?

– Когда я танцевал с мадам Шевалье на том балу, – хриплые слова отчаянно цеплялись за стенки горла, не желая лезть наружу. – Я почувствовал у нее на руке тьму. Где был отпечаток ладони, помните? И узнал то, что Герман называет «звучанием» генерала Бонапарта. Я потянулся через эту тьму и будто оказался в двух местах одновременно: в бальном зале и на его военном совете.

– Военном совете? – встрепенулся Герман. – Ты подслушал его военный совет?

– Кое-что. Он говорил, что Директория вот-вот потеряет все, что он завоевал, и что ему нужно вернуться во Францию. Велел нескольким генералам возвращаться следом за ним, но сам, кажется, собрался двигаться в одиночку. Его беспокоил наш союз с другими державами. Потом он заметил меня и… – Алексей сглотнул. – Не знаю, что произошло. Он как будто пытался меня задушить, и, пока мы боролись, мне показалось, я узнал в нем ту же Тень, что мы с цесаревичем видели на Изнанке.

– Вечно ты лезешь на рожон… – проворчал Герман. – Чудо, что жив остался. А об этом вы что скажете, ваше величество?

– Скажу, что едва ли можно обвинять человека за то, что тот пытался избавиться от шпиона, – сухо возразил император. – А если он еще и спас жизнь моему сыну тогда на Изнанке… Так, говоришь, он был связан с мадам Шеалье?

– Да. Я думаю, она была его шпионкой.

– Вполне возможно. Если мы ее найдем… Хотя не думаю, что она еще в Петербурге. Мы весь город перевернули, пытаясь ее найти.

– И Кутайсов ничего не знает?

– Граф Пален лично осматривал его дом. Непохоже, что…

Снова грохнули распахнувшиеся двери. Все трое обернулись. На пороге стоял Константин в черно-белом мундире: красный, растрепанный, задыхающийся.

– Ваше величество! – выдохнул он, бешено вращая глазами. – Скорее! Разломы! Вы должны это увидеть!