В последние несколько недель разломы не сдвинулись ни на волос. Замеры производились ежедневно, ошибки не было: багровые трещины остановились, проделав только половину пути до Дворцовой площади. Кто-то благодарил за это мальтийских рыцарей. Те по-прежнему держались особняком, патрулируя ночной город небольшими отрядами, но на закатах и рассветах собирались вокруг разломов, чтобы провести очередной ритуал, в таинство которых не посвящали ни новоиспеченных петербуржских кавалеров, ни даже великого магистра.

Может, помог всеобщий душевный подъем – начали приходить новости о первых победах фельдмаршала в Европе. Может, дали плоды еженощные истребления бесов. Может, чем черт не шутит, сработали какие-то из запретов, которые император щедро накладывал на старый уклад жизни. Но результат был налицо: ночной Петербург стал напоминать ночную Гатчину. Бесы все равно вылезали, но теперь боязливо жались по углам и разлетались перепуганными воробьями, стоило раздаться за углом клацанью сапог бесогонов. А теперь – перестал ползти разлом.

Давящая безысходность отступила, как отступают тучи перед солнечными лучами. Даже кошмары Алексею почти не снились, и странные видения, где он обнаруживал себя то подле Германа, то в теле прусского офицера, больше не приходили. Наконец-то ничто не отвлекало от работы: он с удвоенной энергией рассматривал прошения, писал рапорты и разъезжал по соседним городам, инспектируя бесогонские части.

Даже балы во дворце стали давать чаще – или же Алексей просто стал чаще на них бывать. Ненавидел званые вечера он по-прежнему, но теперь его преследовал нелепый страх, не решит ли Нелидова, что он боится показаться ей на глаза.

Сегодняшний прием выдался особенно унылым. Императорская чета с половиной гостей вскоре уехала осматривать строящийся Михайловский замок, ранний вечер заволок окна тьмой, и даже музыканты играли уныло, без вдохновения. Не видно было и молодых друзей Александра: Алексей не заметил ни гордого профиля Чарторыйского, ни живо жестикулирующего графа Строганова. Забившись в свой угол, он мрачно наблюдал, как Нелидова хохочет о чем-то с Александрой – Елены сегодня тоже не было, бедняжка простудилась и не покидала своих комнат. Неподалеку Александр мило беседовал о чем-то с мадам Шевалье, счищая ладонью морозные узоры на стекле. Алексей давно не видел этих двоих вместе – обычно Кутайсов не отходил от мадам Шевалье ни на шаг, да и в присутствии Елизаветы Алексеевны с французскими певичками не пофлиртуешь, но сегодня оба препятствия куда-то запропастились. Поддавшись любопытству, Алексей неторопливо направился к беседующим. Замер в трех окнах от них, напряг слух. Легкомысленный тон и беспечные улыбки предполагали разговор о пустяках, так что слова француженки его удивили:

– …ведь расследование еще идет.

– Может быть, вы что-то не так поняли? – мягко спросил Александр. – Граф Пален давно сказал, что продолжать бессмысленно. Его величество тогда очень досадовал, угрожал даже снова его отставить, да только со всем остальным господин губернатор справляется безупречно, так что дело просто замяли.

Алексей затаил дыхание. Снова о пожаре в театре?

– Ну не из простого же любопытства он снова меня расспрашивает, как вы полагаете? Верно надеялся, что я вспомнила новые подробности.

– А вы вспомнили?

– Разве там есть что вспоминать? – мадам Шевалье рассмеялась. – Давайте лучше потанцуем, вы обещали.

Александр не ответил. Побледнев, он смотрел за окно. Алексей проследил его взгляд, но ничего необычного не заметил: караульные стояли на местах, белокурая бесогонка шутливо раскланивалась с Константином, готовясь отправиться в патруль, и даже бесов нигде видно не было.

– Ваше высочество?

Александр встрепенулся.

– Извините, мадам, я только что вспомнил об одном неотложном деле, – он быстро огляделся и просиял, заметив Алексея. – Вот, барон Аракчеев с вами потанцует вместо меня. Алексей Андреевич, идите сюда!

Алексей чуть не застонал. Мадам Шевалье, кажется, разделяла его чувства, но Александр так решительно их свел и так стремительно умчался, что пришлось подчиниться инерции.

Он давно не танцевал – едва вспомнил, где держать руки и куда ставить ноги, – но Мадам Шевалье, воплощение грации, скрадывала его неловкие движения своими, плавными и непринужденно отточенными. Ноздри забил цветочный аромат духов, в глазах рябило от кружащихся вокруг пар. Мадам Шевалье улыбнулась и подалась к нему – близко, слишком близко.

– Я и не знала, что вы танцуете, барон.

Алексей бы лучше еще раз пробежался с ней по горящему театру, чем довел до конца этот проклятый танец, да кто ж его спрашивал?

– Случается иногда, – последний раз он чувствовал себя таким идиотом после разговора с Нелидовой на набережной.

Чего, интересно, за нее снова взялся Пален? И избавился ли Александр от той обгорелой бумаги? Если вскроется, что все это время цесаревич скрывал улику, которая, пускай с натяжкой, но могла изобличить в любовнице императорского камердинера французскую шпионку, страшно представить, что может случиться. Все-таки война идет…

С головой уйдя в тревоги, Алексей так крепко стиснул ладонь мадам Шевалье, что та вскрикнула.

– Ох, извините, – он поспешно разжал пальцы. – Я очень неловок.

– Я заметила, – мадам Шевалье ошпарила его пронзительно-синим взглядом.

Даже если она шпионка французского правительства, откуда в ее шкатулке бесы? Откуда черная метка? Ангела Смерти давно сжевала неутомимая гильотина, он ни на ком уже не мог оставить черный отпечаток ладони, который, если верить Александру, до сих пор скрывался за бирюзовым бархатом рукава мадам Шевалье. Если верить Александру… Но Алексею ведь и не нужно верить – он мог проверить. И отпечаток, и новую вспыхнувшую догадку.

Бумага была подписана неясным «ген», в котором они с Александром предположили «генерального секретаря». Но если в ночных видениях есть хоть крупица истины…

«То «ген» – это «генерал»».

Генерал, которого мадам Шевалье якобы видела один раз в жизни. Генерал, одерживавший одну невозможную победу за другой. Генерал, созывавший к себе орды бесов по щелчку пальцев. Генерал, который так интересовал Германа.

Генерал Бонапарт.

Алексей не колебался ни секунды. Его тьма потянулась к тьме в руке госпожи Шевалье. Это было легко – он знал эту тревожную черную ноту, слышал ее за тысячи верст. Он мог проследить ее сквозь царство теней, припав черными губами к черному цветку на сгибе чужого локтя.

Мадам Шевалье вздрогнула, забилась в его руках, но Алексей не позволил ей вырваться.

«В чем дело? – раздался в голове знакомый холодный голос. – Я не…»

Другая картина заслонила бальный зал: походный штаб. Он почувствовал, как обмякшая мадам Шевалье выскальзывает из рук тряпичной куклой. Вокруг заголосили, Алексей и слышал, и не слышал. Мир разделился: он был в двух местах одновременно. В первом – его обступили взволнованные вельможи. Во втором – вокруг сидели военные, разом обернувшиеся, когда он вскочил на ноги.

– В чем дело? – удивился чернявый красавец, чьи губы были созданы для шальных улыбок и поцелуев, а не встревоженных гримас. – Что-то стряслось?

– Кто-нибудь, приведите лекаря! – завопили над ухом. – Мадам Шевалье плохо!

– …Нет, ничего, – он медленно опустился на свое место. – Всего лишь небольшая неурядица на другом конце света.

Собравшиеся неуверенно заулыбались, не понимая, шутит он или нет. Все, кроме одного:

– Опять что-то во Франции? – нахмурился мужчина с сухим, будто вырезанным из железа лицом.

– Если бы то, что происходит во Франции, можно было назвать «небольшой неурядицей», я спал бы спокойно, даже вздумай кто-нибудь снова ткнуть меня шпагой во сне. Увы, все куда хуже. Для этого я вас и собрал. Нам нужно обсудить…

– Алексей Андреевич, да что же вы столбом стоите? – прорезался сквозь гвалт окрик Нелидовой.

– …не сегодня-завтра эти бестолковые бездари потеряют все, что я добыл для них и за что заплачено жизнями французских солдат. Не вернемся сейчас – возвращаться может быть некуда.

С тревогой Алексей понял, что нигде не видит Германа. Хотя что ученому делать на военном совете?

– Алексей Андреевич! Вы меня слышите?

Он попытался повернуться к Нелидовой и сказать, что все в порядке. Вместо этого с губ сорвалось:

– Я должен идти немедленно. Генерал Клебер примет командование.

– Но не один же ты пойдешь! – взволнованно подался к нему мужчина с цепкими карими глазами. – Это безумие.

– Напротив, – губы раздвинулись в намеке на улыбку. – Безумие, что я ждал так долго. Не тревожьтесь, генерал Ланн, меня одного будет более чем достаточно. Ну а вы последуете за мной своим ходом.

– Но…

– На материке стало слишком неспокойно. Пруссия уже не та, что при Фридрихе Великом, да и Австрия в последнее время не блещет, но объединившись с Россией… Нет, довольно мы ждали. Вы четверо, – он обвел пальцем четырех генералов, – должны вернуться во Францию так скоро, как сможете. А до тех пор…

– Да что же это? – кажется, Нелидова хлестнула его по щеке, но Алексей не почувствовал боли. На другом конце мира он всматривался вглубь себя, сперва озадаченно, затем – с набухающим гневом.

Свет померк, обе картинки исчезли. Голоса размылись в неясное облако и смолкли. Вокруг простерлась бескрайняя черная пустота. И:

– И почему же люди никогда не понимают с первого раза?

Алексей рванулся назад, но что-то удержало его. Нить, цепляясь за которую он пробирался сквозь неизмеримые расстояния, сдавила грудь тяжелой цепью. Сердце затрепетало пойманной рыбешкой. Алексей вспомнил последний сон и заметался еще судорожнее, но горло уже сдавили раскаленные пальцы.

Перед ним стояла Тень. Черная, чернее тьмы вокруг. Алексей попытался оттолкнуть ее, сначала руками, потом мыслями, но ей все было нипочем. Горло сплюснуло так, что в реальности бы уже раздавило трахею, но здесь, где плоть была бесплотна, а черный цвет переливался тысячей оттенков, его лишь пронзила мучительная жаркая агония. Сама ночь смотрела на него мрачными запавшими глазами. Сама смерть.

И Александр был прав – это была та самая Тень с Изнанки.

Он задыхался, он плавился, он корчился от боли. Сопротивлялся, но тщетно. Не вырвешься. Не вскрикнешь.

Он умирал.

Чья-то белая рука раздвинула раскаленное удушье. Холодные пальцы нашли пылающий лоб. И в череп, где корчился от нехватки воздуха угасающий разум, хлынул спасительный свет.

«Александр, – Алексей едва не разрыдался от облегчения. – Он вернулся за мной».

Серебряное сияние ослепило его. Все тонуло в зыбком мареве – мир, мысли, чувства. Будто разом осушил бутылку вина и качался на волнах поплывшего разума. Ангел ласково стирал сажу с его щек. Сажу? Разве он горел? Ах да, в театре…

– Он не приходит в себя, – прошептал ангел. – Вы уверены, что…

– Да, цесаревич именно так и делал. Это должно помочь.

Опять Нелидова…

«Я должен ей сказать!» – подумал он лихорадочно. И тут же: «Сказать что?»

«Конечно нет! Я имел в виду, если бы его величество…»

Горло заполнил желчный смех. Алексей захлебнулся им, утопая в вязком зловонии, проваливаясь глубже и глубже. Пестрой лентой замелькали образы: мальтийские рыцари в черных мантиях, женские туфельки, топчущие войско бумажных солдатиков в прусских мундирах, полная женщина в мужском платье с бессловесным младенцем на руках, холодно сверкающий ледяной дом, звонко хохочущий мальчишка, летящий на санях сквозь зимний лес, бурлящая в гранитных оковах река… И еще ниже – ниже, чем первый камень, заложенный в эти проклятые земли, ниже, чем обвивала колодец черного огня серебряная паутина, ниже – в непроглядную тьму, где властный голос надрывался: «Я не могу умереть сейчас! Слишком многое еще нужно сделать!»

Трясина кончилась. Свободное течение увлекло его, переворачивая на волнах, как бумажный кораблик. Он пронесся мимо камердинера, рывшегося в чужих бумагах, мимо одиноко застывшего на площади цесаревича, мимо императора, довольно оглядывавшего заложенную неприступную твердыню, мимо патрулирующего стылые улицы великого князя и его веселой спутницы в черно-белой маске, мимо напивающегося в занюханном кабаке брата, мимо зевающих на заставе караульных и дальше… дальше… мимо вековых деревьев и дремлющих под слоем льда рек, мимо мерзлых полей и избенок крестьян, мимо сверкающих лунными куполами городов и бесконечных верст необжитой земли. Старик в изношенном прусском мундире скакал на лошади сквозь ночь. Алексей привычно потянулся к нему, как ребенок, просящийся на руки к отцу. Но вместо этого оказался…

…на крыльце своего дома в Берлине, с чашкой кофе в одной руке и табачной трубкой в другой.

Занималось погожее утро. В ветвях деревьев звенел птичий щебет. Даже мрачные мысли о скором отъезде не могли разрушить мирную идиллию. Потом раздался яростный стук копыт.

Из облака пыли вынырнула гнедая кобыла. С нее соскочил молодой прусский офицер и подлетел так резко, что он чуть не опрокинул на себя кофе.

– Вставай! Собирайся! Нужно ехать, скорее!

– Ехать? – переспросил он озадаченно. – Куда это? Мы ведь ждем команды от принца, я еще даже отпуск себе не выхлопотал. Как получим письмо, тогда и метнемся в Париж, а оттуда… Да что с тобой, Кит?

Кит отчаянно затряс головой.

– Все кончено! Смотри.

И, чудом не выбив трубку, впихнул ему в руку обрывок бумаги. На нем карандашом было нацарапано: «Спасайтесь, все открыто!»

– Он отправил письмо к тебе, но в спешке не подписал, что в Берлин. Оно ушло в Эрланген, к твоему кузену, а тот сразу переслал королю. Его величеству известен весь план, имена всех заговорщиков. Принц арестован, нам нужно ехать немедленно. Если поторопимся, успеем пересечь границу с Голландией, оттуда доплывем до Англии, а там уже… Можно в Португалию, на военную службу, неважно. Да вставай же!

Он медленно поднес к губам трубку. Глубоко затянулся. Выдохнул облачко сизого дыма. Мысли бились о стенки черепа растревоженными осами – жаль, их так же не выдохнешь…

– Арестован, – повторил он.

– Да, в Везеле. Да встанешь ты когда-нибудь?!

– Встану, – он одним глотком прикончил кофе и отставил пустую чашку на ступени. Рывком поднялся на ноги.

– Ну слава богу! Вели скорее седлать лошадь.

Он кликнул слугу. Кит нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Он вздохнул и крепко сжал плечо друга.

– А ты времени зря не теряй. Трогай.

– Зачем? – удивился тот. – Вместе поедем.

Он с улыбкой покачал головой.

– Нет, Кит, ты не понял. Я еду, но не в Голландию. Я отправляюсь в Везель.

Кит ошалело захлопал глазами.

– Ты с ума сошел?! Ты же ничего не сможешь один против всего гарнизона! Там майор Мозель комендант крепости, он слишком предан королю, чтобы позволить принцу бежать.

– Не тревожься обо мне, – он снова поднес трубку к губам. – Такой, как я, стоит целого отряда.