У Алексея так долго не выходило остаться с Александром наедине, что он заподозрил, не избегает ли тот его нарочно. Прошло добрых две недели, прежде чем в первом часу ночи раздался легкий стук в дверь. Алексей, досматривавший сегодняшние прошения, подскочил – в такой час кто попало стучать не будет. И верно, на пороге стоял Александр, только не в обычном мундире, а в приталенном темно-синем фраке, которые в последнее время и на глаза-то почти не попадались: военные ходили в форме, а обычные люди старались держаться от дворца подальше.

Алексей пропустил Александра в комнату.

– Если его величество застанет вас в таком виде, ему это не понравится.

– Так поздно он не гуляет, – Александр улыбнулся. – А в мундире меня слишком легко узнать, да и для сегодняшнего дела фрак подходит больше.

– «Де́ла»?

Но Александр уже подхватил висящий на спинке стула плащ и набросил Алексею на плечи.

– Пойдем, мне нужна твоя помощь.

Мягкий ковровый ворс прятал их шаги. Попадавшиеся на пути караульные смотрели рассеянно, а если кто и вскидывал брови, то шелковые улыбки Александра рассеивали удивление, как дым.

– Не боитесь, что кто-нибудь доложит его величеству?

Александр беспечно потянулся.

– В карауле сегодня мои семеновцы, они не доложат.

Только на выходе из дворца он замедлил шаг.

– О карауле я не беспокоюсь, но вот если нас заметит какой-нибудь патруль… Ты сможешь снова проделать тот трюк, что в саду князя Безбородко? Сгустить тени вокруг нас?

Алексей медленно кивнул.

– Но во мне теперь меньше бесов. И даже тогда я не мог спрятать нас от чужих глаз до конца. Нам лучше держаться улиц потемнее.

Извилистая дорога привела их к небольшому, но изящному особняку на набережной Фонтанки. Несмотря на поздний час, в окнах горел свет, и за желтоватыми занавесями мелькали силуэты.

– Чей это дом?

Фонари на набережной горели так ярко, что смысла удерживать теневую завесу уже не было. Однако окружавшая их черная воронка бесов не разлеталась – твари парили рядом, не теряя надежды подобраться к сладостному царскому огню.

Александр улыбнулся.

– Господина Шевалье и его обворожительной супруги. Первое время они квартировали в Большом театре, но пожар ускорил ход событий, и князь Юсупов подыскал им этот дом. Неплохое местечко, правда?

– Любой дом хорош, лишь бы свой.

Александр угадал ход его мыслей и нахмурился:

– Что же ты сразу не сказал, что хочешь дом? Я бы давно замолвил за тебя словечко перед отцом. Уже приметил какой-нибудь?

Алексей покраснел, обескураженный его готовностью прийти на выручку.

– Разве я могу так просто…

– Конечно, можешь! Ты всегда мне во всем помогаешь, и еще сомневаешься, можешь ли просить что-нибудь в ответ? Говори скорее, присмотрел ты что-то подходящее?

Сгорая от смущения, Алексей выдавил:

– На Миллионной недавно посносили всякую ветошь под новые военные помещения, но от тех домов остались флигели. Если б мне дали их привести в божеский вид, я бы там все как надо устроил.

– Считай, что они твои. А теперь идем скорее, меня уже ждут.

– Шевалье вас ждут? – Алексей нахмурился. – Зачем?

Александр уставился на него, как на идиота.

– Мне нужно объяснять, зачем молодые люди наносят поздние визиты хорошеньким актрисам?

Лицо запылало так, что пот выступил. Черные воды Фонтанки вдруг показались жутко привлекательными.

– Но… Она ведь вместе с мужем живет…

– Ну так и я не через кабинет господина Шевалье собираюсь заходить. А впрочем, думаю, он и тогда не стал бы возражать. Но надо же соблюдать приличия.

Они зашагали по набережной.

– Вы мне так и не рассказали, что произошло в тот вечер.

– То же, что и всегда. Странные вещи, которые никто не может объяснить.

– Расследование графа Палена не закончено, – возразил Алексей. – Пока он установил только, что нет следов явного поджога, но его люди все еще опрашивают очевидцев и работников театра.

– Не думаю, что при всей его старательности он что-нибудь найдет. Те, кто что-то знают, и солгать убедительно смогут. А с тобой он уже говорил?

– Да, на следующий же день. Но я ничего полезного рассказать не смог. Когда я бросился за вами, пожар уже бушевал.

– Тогда я могу говорить без опаски, – Александр запрокинул голову, и оранжевый фонарь высветил его тонкую улыбку. – Понимаешь, кажется, это я поджег театр.

Алексей замер, как вкопанный.

– Вы – что?

– Я поджег театр, – Александр тоже остановился. – Нечаянно.

– Как можно нечаянно поджечь театр?!

– Я открыл одну очень странную шкатулку в комнате небезызвестной нам актрисы. И… – он рассмеялся, глядя на перекошенное лицо Алексея. – Нет, я, кажется, совсем сбил тебя с толку. Нужно было начать с другого места.

– Да, – он шутит, должен шутить. – Например, с того, что вы делали в комнате мадам Шевалье.

– Это-то как раз просто. Но скажи, когда мы смотрели выступление, и этот, как там его, граф де Нуар, обнажил ее руку, ты совсем ничего не почувствовал? Эта метка у нее на руке – она тебе ничего не напомнила?

К горлу подкатила желчь.

– Ожог от бесовских сил. Такие оставляют твари с Изнанки, если не успевают высушить свою жертву. Только это был отпечаток человеческой ладони, но я никогда к ней и близко не подходил, а больше ведь некому. Это просто сценический грим.

Александр хмыкнул.

– Да, вот поэтому я и хочу проверить, не показалось ли мне. Ни ты, ни отец ничего странного не заметили, и Александра тоже, хотя иногда она чувствует тьму не хуже меня.

– Даже если это ожог, вы не могли его почувствовать. И я не мог – это ведь просто отпечаток темной силы, а не бес и не разлом. Даже если мадам Шевалье Видящая, и ее каким-то образом задел бес из разлома, что в Петербурге сейчас почти невозможно…

– Но я почувствовал. Вот здесь, – Александр коснулся пальцем солнечного сплетения. – Очень странное чувство, будто кто-то зовет, но не голосом, а… существом, что ли. Мне даже почудилось в этом что-то знакомое, но теперь я снова сомневаюсь. Мне нужно увидеть ее руку еще раз. Если ты прав и это был грим или ожог, сегодня ее кожа будет чиста, как снег. Только я в это не верю – не после того, как открыл ее шкатулку.

– Так что за шкатулка?

– Потом, – спохватившись, Александр сорвался с места. – Я и так уже опаздываю, негоже заставлять даму ждать.

Огни особняка теперь горели совсем близко. Александр подошел к ограде, с уже знакомой сноровкой подпрыгнул и без труда перебрался во двор. Алексей, вздохнув, повторил его маневр.

Двор никто не охранял, только запряженные в карету лошади нервно рыли землю и топырили ноздри. Александр нахмурился.

– Это не карета Шевалье.

Он подошел ближе к вытаращившим глаза животным, приглядываясь к гербу на деревянной дверце.

Алексей вздрогнул – уловил звук шагов за запертыми дверьми особняка. Прошипел:

– Кто-то идет.

Взгляд заметался в поисках укрытия, но, как назло, за ощипанными кустами не спряталась бы и собака. Они замерли в тени кареты, но убежище было аховым – скорее всего, она принадлежала как раз припозднившемуся гостю.

Александр прерывисто выдохнул. Нащупал, наконец, герб на стенке кареты: три перевернутых дубовых листа. Алексей даже смог выудить из памяти девиз: «Постоянство и Ревность». Очень плохо.

Двери растворились, зачастил что-то на прощание господин Шевалье. Золотистый свет пролился на дорожку, вычертив две тени: высокую и низкую. Потух. По гравию захрустели шаги.

Алексей еще раз огляделся, но бежать было некуда.

Александр выдохнул и выпрямился. Напустил на себя непринужденный вид. И с улыбкой вышел навстречу графу Палену.

Самообладание Палена было достойно генерал-губернатора. Несмотря на вопиющую нелепость ситуацию, он сохранил невозмутимый вид, будто не было ничего необычного в полуночной встрече с цесаревичем и императорским генерал-квартирмейстером во дворе французской актрисы.

– Ваше высочество! – по добродушному лицу расплылась улыбка. – И барон Аракчеев! Тоже наслаждаетесь оттепелью?

Алексей смерил его мрачным взглядом, но Александр рассыпался золотым смехом.

– Как изящно вы это обернули. Да, граф, моя страсть к поздним прогулкам иногда заводит меня и моих друзей в неожиданные места. А вы, конечно, продолжаете свое расследование?

– Да, – кивнул Пален. – Впрочем, результаты по-прежнему неутешительны. Господин Шевалье поделился со мной множеством интересных фактов о профессии балетмейстера, но по делу, увы, ничего не сказал.

– А его прекрасная супруга?

– Его прекрасная супруга щедра на улыбки, но скупа на слова. Кажется, она еще не до конца освоилась с реалиями петербуржской жизни и принимает меня не иначе, как за Великого инквизитора.

– Уверен, вы преувеличиваете. У вас ведь такое доброе лицо, любому ясно, что вы и мухи не обидите.

Лучики морщин расползлись от глаз Палена.

– Ваше высочество слишком добры. В любом случае, у меня мало оснований подозревать мадам Шевалье. Похоже, что в ту ночь она была очень напугана, и ее воспоминания не вполне ясны, но все видели ее на сцене, когда начался пожар.

Напугана? Как же. Одно слово – актриса. Странно только, что проницательность, с которой Пален обычно угадывал настроения окружающих, сегодня его подвела.

– Я ее очень хорошо понимаю, – кивнул Александр. – Сам едва не потерял голову. К счастью, Алексей Андреевич всегда готов вытащить меня из беды.

Алексей почувствовал, как рука Александра обернулась вокруг его талии, и не смог отделаться от ощущения, что в словах таился намек, который он не смог разгадать.

– Ваше высочество очень удачливы в выборе друзей, – если Пален и понял что-то, то никак этого не показал – все так же приятно улыбался. – Надеюсь, это замечательное качество никогда вам не изменит. – Он вытащил из нагрудного кармана часы и с деланным удивлением вскинул брови. – Ну надо же, половина второго. Не смею долее докучать вам своей компанией. Я предложил бы вас подвезти, но у вас, должно быть, еще есть дела.

– Благодарю вас, – Александр расплылся в улыбке, но вдруг смутился. Наклонив голову, неуверенно глянул из-под упавших на лоб кудрей. – Если позволите мне быть откровенным, я буду крайне сконфужен, если слухи о моих ночных прогулках дойдут до его величества. Он… не слишком одобряет подобное времяпрепровождение.

Пален со смехом замахал руками.

– Ну что вы, ваше высочество, я прекрасно все понимаю. Молодым людям надо развлекаться, а нам, старикам, вовремя закрывать глаза. Пожалуйста, не беспокойтесь ни о чем.

Александр просиял.

Стоило карете отъехать, Алексей покосился на него:

– Вы верите, что он никому не скажет?

Александр пожал плечами и жестом поманил за собой, к задней части особняка.

– Я думаю, он будет рад оказать услугу наследнику престола.

– Если только оказать услугу его величеству ему не будет важнее.

– Это ему сейчас ни к чему. Отец и так очень ему доверяет.

Алексей поморщился. Полгода на службе, и уже – «очень доверяет»? Да что Пален такого сделал, чтобы это доверие заслужить?

Александр остановился под темными окнами и запрокинул голову. Подергал водосточную трубу, проверяя на прочность. Алексей вытаращил глаза.

– Вы что, прямо так полезете? В окно?

– Ну оно же открыто, – Александр сверкнул мальчишеской улыбкой. – Я мог бы войти через черный ход, но почему-то дамам жутко нравится, когда лезут в окна. Подождешь меня здесь? Скорее всего, тебя никто не побеспокоит.

Он уже примеривался к прыжку.

– Подождите! – Алексей схватил его за руку. – Если вы так уверены, что у мадам Шевалье шкаф ломится от скелетов, разве это не опасно?

– Ты слишком много беспокоишься.

Алексей перекосило от его беспечного тона, но пока здравый смысл разгневанно верещал, исходящая от Александра теплая уверенность глушила доводы разума.

– Не волнуйся. Если что пойдет не так, я крикну, и ты, как всегда, примчишься мне на выручку. Так?

– Так, – бездумно кивнул Алексей.

Александр отвернулся, и мираж распался, но было поздно – он уже взбирался по водосточной трубе.

Алексей устало привалился к стене и закрыл лицо рукой. Плеск реки вдалеке, шорох тощих кустов и едва различимый шелест голосов из окна нагоняли дремоту. Вернувшись в столицу, Алексей первое время старался не отходить от здорового распорядка дня, к которому привык в Грузино, но скоро уже снова засиживался за бумагами до глубокой ночи и забывал вовремя поесть. Он старался не жечь много тьмы, но и только – упорно трудиться без всякой меры могут и обычные люди. Его величество работает без устали, значит и Алексей должен.

«А «очень доверяют» все равно Палену…»

Чтобы отвлечься, Алексей еще раз прокрутил в голове все сказанное Александром. Странные отметины на руке мадам Шевалье, их необъяснимый и якобы знакомый Александру зов, шкатулка, каким-то образом вызвавшая пожар… Что же на самом деле произошло в театре? Может, какой-то хитроумный механизм в шкатулке?

Алексей попытался ее представить. Вещицы мадам Шевалье должны быть такими же маленькими и изящными, как она сама, но почему-то воображение нарисовало тяжелый ящичек, покрытый темным лаком: простой и крепкий. Он представил, как Александр вертит его в руках, охваченный любопытством и уверенный, что не составит никакого труда разгадать загадку таинственной парижанки. Как подцепляет крышку ногтем, нетерпеливо распахивает – только чтобы наружу вырвался столп пламени…

Нет. Какой бы ошеломительно ужасной ни была эта картина, что-то не сходится. Если бы огонь вырвался из шкатулки, Александр первый бы и пострадал, а у него даже ресницы не обгорели. Здесь что-то другое…

Алексей снова прислушался. Скривил губы, заслышав тихий смех и по привычке кадетских лет чуть не приняв его на свой счет. Ну зачем Александр полез в лисью нору? Если подозревал в чем-то мадам Шевалье, нужно было отдать ее на растерзание Тайной экспедиции – уж там-то добились бы ответов. Но Александр для такого то ли слишком самоуверен, то ли слишком благороден. Конечно, не ему ведь стоять под окнами и грызть ногти от тревоги…

Сверху снова послышался шум. Алексей вскинул голову, но с его места окно выглядело тонкой черной полоской. Пришлось отойти на несколько шагов. Это он вовремя: снова раздался шум, и из темного прямоугольника выплыл стройный силуэт. Александр без труда соскочил на подоконник этажом ниже, потом еще на один и, снова уцепившись за трубу, с ловкостью комнатной обезьянки скользнул на землю. Отступление выглядело даже слишком торопливым.

Из окна высунулась кудрявая головка мадам Шевалье. Даже в ночных потемках ее глаза горели яркой синевой. Над задним двором разнесся звонкий голосок:

– Как, уже? Русские всегда так скоропостижно отступают?

Александр отвесил ей шутливый поклон.

– Только перед крепостями, которые не хотят разрушить излишней поспешностью! – он стремительно развернулся на каблуках и прошипел Алексею: – Идем. Уведи меня отсюда.

Алексея не нужно было просить дважды: тьма сгустилась вокруг них, и, вырвавшись со двора на набережную, а оттуда – на соседнюю улицу, они стали неразличимы в царстве мрака.

– Вы в порядке?

– В полном, – глаза Александра холодно сверкали в темноте. – Но сомнений у меня не осталось. Эта женщина – большее, чем кажется на первый взгляд.

– И что это значит?

Александр тронулся с места, углубляясь в лабиринт окольных улочек. И наконец-то начал свой рассказ.

– Стоило мне увидеть метку на ее руке, как меня охватило то странное чувство, о котором я говорил. Но вы все ничего не замечали, и я не хотел тревожить его величество понапрасну, так что решил, что проще всего обыскать комнаты мадам Шевалье, пока она на сцене.

Алексей только головой покачал.

– Разве можно вот так навстречу неизвестному бросаться? Хоть бы меня предупредили…

– Времени не было, да и шанс выпал больно хороший – все так увлеклись спором с госпожой Нелидовой… Так что я незаметно отлучился, притворился пустоголовым офицером, у которого назначено свидание с одной из актрис, и выспросил у проходящего слуги, где комнаты тех, кто живет прямо в театре. Мне повезло – все так суетились из-за приезда императора, что я без труда проскользнул, куда нужно. Комнаты Шевалье, конечно, были заперты, но простецкими замками. Я взломал дверь и…

– Вы умеете взламывать двери?!

– Конечно, умею. Я же не Константин, чтобы их вышибать. Если бы ты знал, сколько в Зимнем дворце дверей, куда бабушка в детстве не дозволяла нам совать нос… Так вот, я проник в гардеробную мадам Шевалье. Нет места надежнее, чем ворох женских платьев: почти любой потеряет терпение еще обыскивая первый десяток. Это мне тоже бабушка говорила. И веришь ли, на втором десятке мне улыбнулась удача – под пышным подолом пряталась шкатулка. Лучше всего было бы унести ее с собой и вскрыть со всеми предосторожностями уже в безопасном месте, но сам знаешь, какие узкие у нас мундиры, под ними ничего не спрячешь. Так что я решил открыть ее прямо там.

– Ну и глупость! Там могла быть отравленная игла или…

– Глупость, конечно. Но я просто не мог устоять, понимаешь? Она меня будто звала. Так что… я ее открыл.

– Тоже взломали?

– Нет, – Александр покачал головой, переступая через широкую лужу. – Это самое странное. На ней не было никаких замков. Я искал потайную скважину, но ее не было. Она просто не открывалась. Это еще сильнее разожгло мое любопытство. Внутри, судя по звуку, были только бумаги, и раз кто-то так заморочился, чтобы эти бумаги спрятать, значит, там крылось что-то важное. Я еще несколько минут пытался подцепить крышку, сначала пальцами, потом чем под руку попадется, но ничего не помогало. Тогда меня посетила странная идея. Не спрашивай, откуда, сам не знаю. Но я наполнил ладони царским огнем и пустил его в шкатулку, самую малость. И это сработало. Ничего не щелкнуло, не переменилось, но я почувствовал, что сжег какую-то печать, удерживавшую крышку. Уже тогда следовало заподозрить неладное, но я… я просто ее открыл.

Алексей замер, не завернув за угол. Опасность давно миновала, но сердце пустилось вскачь, и пришлось обернуться, чтобы успокоить себя: вот он, Александр, прямо здесь, живой и невредимый.

– И что было внутри?

– Огонь, – глаза Александра стали такими же стеклянными, как у мадам Шевалье. – Черный огонь. Может, я плохо разглядел, но если это и были обычные бесы, что-то заставило их сидеть внутри шкатулки, а когда я снял крышку – хлынуть наружу черными языками пламени. Мне оно, конечно, вреда не причинило – как и любая тьма, эта растворилась, стоило меня коснуться. Но комната загорелась по-настоящему. Я вытряхнул из шкатулки, что в ней осталось, истоптал тлеющую бумагу ногами, сунул за пазуху и бросился бежать. Заблудился, конечно. Просто носился туда-сюда, как загнанный зверь, и так столкнулся с мадам Шевалье. Она хоть дорогу знала. Думаю, она догадывалась, что произошло. Пока мы пробирались сквозь горящие коридоры, мне все казалось, что она вот-вот выхватит откуда-нибудь из корсета кинжал и ударит меня – просто на всякий случай, если я как-то проник в ее секреты. Но, может, я и придумал, голова была неясная. А потом появился ты и, как обычно, меня спас. Вот и вся история. Вернее, почти вся.

Алексей едва верил своим ушам, но быстро сориентировался:

– Бумаги, которые вы успели спасти?

– Да. Одна бумага.

– И что же в ней было?

– Сам посмотри, – Александр нырнул рукой под фрак и вытащил бумажный конверт, из которого бережно извлек обугленный лист.

У Алексей отвисла челюсть.

– Вы понесли ее туда?! К женщине, у которой ее украли и которая могла вас за это убить?

– Смейся сколько хочешь, но так безопаснее. Я не хочу, чтобы о ней знал кто-то, кроме нас с тобой. В моих покоях любой Кутайсов может сунуть в нее свой длинный нос. Я уже говорил, в Зимнем дворце нет неотпираемых дверей. Что до мадам Шевалье, я не планировал позволять ей обшаривать мой фрак.

Алексей, не удержавшись, вскинул брови, но Александр только настойчивее протянул ему обгорелую бумагу.

– Только осторожно, она, того и гляди, рассыплется. Я выучил ее содержимое наизусть, но никогда не знаешь, где пригодятся вещественные доказательства.

Алексей бережно принял почернелый листок. Бумага пострадала так сильно, что лишь в некоторых местах можно было разобрать французские слова.

«Предъявителю сего письма дозволяется…»

Далее – огромная прореха скрывала сердцевину текста. Ниже – строчки прятались за черными ожогами, только некоторые еще можно было разобрать: «в любое время», «пропустить», «приказ», «заверено Дир», «13 Брюмера» и, наконец, подпись: «ген». Остаток подписи тоже скрывало черное пятно.

Алексей еще раз перечитал ошметки письма и протянул изувеченную бумагу назад.

– Если «Дир» – это «Директория», а «ген» – «генеральный секретарь», этого достаточно, чтобы уличить в ней французскую шпионку.

– «Дир» может быть чем угодно, хоть фамилией, – возразил Александр. – Не говоря уже о «ген». Французских шпионов хватает и без мадам Шевалье, да и с такими зыбкими доказательствами она запросто вывернется из клещей Тайной экспедиции. А вот что это письмо действительно уличит, так это что я был в ее комнатах. Его величество мог погибнуть в том пожаре. Если он узнает, что я его начал…

– Да ведь вы не знали, что так будет!

– Но кто мне поверит? – глаза Александра подернулись инеем. – Ты не хуже меня знаешь, что отцу в каждой тени мерещится заговор. А уж если он начнет меня подозревать, то уже никогда не перестанет. С ним всегда так – один раз утратишь его доверие, и все, всему конец. Знаешь, сколько людей отправилось в ссылку только за последнюю зиму?

– Уж конечно, за дело, – нахмурился Алексей. Он был занят в разъездах, так что за обстановкой при дворе следил мало, но его величество никогда не обрушивался на невиновных. – И ведь вы сами в том пожаре чуть не сгорели.

Лицо Александра окаменело.

– Хорошо, – произнес он холодно. – Я тебе друг, а не господин, чтобы запрещать что-то. Если ты совершенно уверен, что, узнав обо всем, отец не отправит меня под замок в крепость, то иди и расскажи ему об этом письме. Остановить тебя я все равно не могу. Может, это я к нему несправедлив. Если ты готов взять на свою совесть все последствия такого решения, я тебя не задерживаю.

Алексея прошиб холодный пот.

– Да что вы такое говорите? – прошипел он возмущенно. – Конечно, я не пойду на вас доносить! Я только хотел сказать, что если ваша совесть чиста, его величество не сможет… – он осекся. Язык не повернулся договорить «вас подозревать».

«Самым близким следует доверять в последнюю очередь».

Разве мог он после таких слов с чистой совестью заверить Александра, что бояться нечего?

Вдруг вырвалось:

– Вы знаете, что случилось с первой женой его величества?

Александр удивленно моргнул. Холод исчез из его глаз, уступив место усталости.

– Она была немецкой принцессой, как матушка. Умерла родами вместе с их первенцем. Больше ничего не знаю. А что?

– Нет, ничего. Я просто… – Алексей сбился и замолк.

Александр снова тронулся с места.

– Теперь и не знаю, стоит ли заканчивать. Я… Я правда могу положиться на то, что ты ничего не скажешь его величеству?

На сердце повисла мрачная тяжесть, но Алексей слишком хорошо помнил, как невыносимо муторно ему было в те долгие недели, когда Александр не то что разговаривать – смотреть на него не хотел.

– Не скажу, если вы того не захотите.

– Куда же подевалась твоя хваленая принципиальность?

Алексей отвел глаза и на одном дыхании, едва веря сам себе, выговорил:

– Мне ваша дружба дороже принципиальности.

Пусть Андрей сколько угодно упрекает его в том, что для него ничего нет дороже мнения императора, но было и то, от чего Алексей не мог отречься, даже в угоду всем установленным для себя правилам.

Улыбка вернулась на лицо Александра – бледная и неуверенная, как первый пробившийся подснежник.

– Я знаю, – шепнул он. – Я никогда в тебе не сомневался.

Они ускорили шаг, торопясь вернуться во дворец до рассвета. Александр продолжил рассказ:

– Чтобы подтвердить свою догадку, мне пришлось искать с мадам Шевалье новой встречи. Это было не сложно – может, она в самом деле французская шпионка, пытающаяся подобраться к цесаревичу, а может, я правда ей понравился… Она с охотой отвечала на мои письма, и вскоре мы условились о свидании. Сегодня она была куда приветливее, чем посреди пожара, так что мы довольно приятно побеседовали. Я спросил, о чем они говорили с графом Паленом. Она сказала ему, что потеряла голову от страха и плохо помнит события той ночи. Принесли еще вина, разговор вернулся на мирные темы – то есть, как я восхищен ее певческим даром и красотой и какое впечатление на нее произвело мое рыцарское поведение в театре… В общем, добрые полчаса мы пытались переплюнуть друг друга в пустоголовости и поверхностности – жутко утомительное дело. В конце концов, мы как бы случайно соприкоснулись руками, она вдруг оказалась на подлокотнике моего кресла…

Алексей снова покраснел.

– Вам необязательно рассказывать все детали.

Александр только рассмеялся.

– Да там нечего рассказывать! Наши пальцы переплелись, и моя рука как бы случайно соскользнула ей на предплечье. Этот трюк не прошел – когда того не требует выступление, она носит платье с очень узкими рукавами и из удивительно прочного шелка.

– То есть, метку вы так и не увидели?

– Нет. Но это было и не нужно. Я почувствовал что-то ладонью, будто очень сильный пульс. Только принадлежал он, конечно, не ей.

– Неужели нельзя было сделать это не так в лоб? – снова не выдержал Алексей. – Если вам один раз уже показалось, что она готова ударить вас кинжалом?

Александр пожал плечами.

– Да можно было, конечно. Но я не хотел заставлять тебя ждать под окнами слишком долго, да и, если честно, мысль о том, чтобы делить любовницу с Кутайсовым, наполняет меня неизъяснимым отвращением. Да что ты опять так вытаращился? Не понимаю, как это ты умудряешься подмечать все мелочи в своем неподъемном наборе обязанностей, но совершенно слеп и глух ко всему, что интересует двор.

– Так и умудряюсь, – буркнул Алексей. – Продолжайте, пожалуйста.

– Продолжаю: я кое-как сохранил хладнокровие, но чтобы уж наверняка скрыть свои чувства, мне пришлось ее поцеловать. Если тебе вдруг интересно, целуется она…

– Не интересно! – прошипел Алексей. – Мы почти пришли, ради бога, заканчивайте скорее.

– Ладно-ладно, – Александр снова жутко развеселился. – После этого я, ужасно смущенный и по уши влюбленный, поступил как и подобает достойному сыну рыцаря-отца – поспешил откланяться и прыгнуть в окно.

– Так зачем это все было? Вы узнали хоть что-нибудь новое?

– Конечно. Что метка никуда не делась, даже если я ее не видел. И теперь я совершенно уверен, мне не показалось: я чувствовал эту тьму раньше.

Снова вскинулась тревога. Алексей вспомнил объяснения Германа про разное «звучание» тьмы и света. И – путаные жалобы Александра в Гатчине, когда он делился ночными кошмарами.

Он угадал верно.

– Это та самая Тень, – голос Александра дрогнул. – Та, что я вижу в своих кошмарах, где сгорают дотла города и люди тысячами замерзают в сугробах посреди снежной пустыни. И та самая Тень, что спасла меня на Изнанке.

Вдалеке уже виднелись огни дворца, но теперь Александр шел так, будто вяз сапогами в болоте. Зябко обхватил себя руками, хотя ночь выдалась теплая.

– Это та самая Тень, – повторил он глухо. – И ничто не помешает ей прийти за мной, когда настанет срок.

Забыв об осторожности, Алексей резко обернулся.

– Что значит «ничто не помешает»? Ни один город не вооружен против тварей с Изнанки так же хорошо, как Петербург, его величество об этом позаботился. У нас никогда еще не было столько бесогонов, готовых броситься в бой и отдать жизнь за императора и его семью. В конце концов, у вас есть я!

– У нас есть ты… – Александр странно выделил это «нас». – Да, конечно. Я знаю и потому почти не беспокоюсь.

Тут Алексей соединил еще две точки.

– Но вы же не думаете, что мадам Шевалье и есть та Тень?

– Нет, конечно, нет. Я думаю, то существо коснулось ее, только и всего. Оно оставило на ней след, и теперь… Теперь, может быть, наводняет и ее сны тоже. Говорит ей, что делать… А может и нет, я не знаю. Но она единственная нить, по которой я могу отследить, с какой стороны ждать удара. Поэтому… Посмотрим.

Александр отвлекся, коротким кивком приветствуя благоговейно расступившихся перед ним часовых.

– Скажи лучше, ты когда-нибудь пытался поджечь что-нибудь с помощью бесовской силы?

– Нет. – Они прошли коридор и принялись взбираться по лестнице. – В одном письме, которое было у Германа, про что-то такое говорилось, но я думаю, это просто бредни пьяного моряка. Бесы не могут вот так соприкасаться с физическим миром. Только с людьми, и только самые сильные.

– А ты? Ты ведь делаешь с бесами такое, на что они сами не способны. Попробовал бы что-нибудь поджечь – вдруг получится?

– Попробую.

Они дошли до развилки, и Александр крепко сжал его руку на прощание. Они разошлись. Алексей погрузился в раздумья.

В голове уже выстраивались цепочки экспериментов, которые он мог провести, но как же не хватало Германа! Спросить бы совета у него, попросить еще раз показать то нелепое письмо… Но конечно, старик черт знает где, на другом конце земли. Если Александр прав, и его Тень с Изнанки как-то связана с мадам Шевалье через эту метку, разве Алексей так не может? Но стоило представить, как он оставляет на ком-то отпечаток черной ладони, как перед внутренним взором тут же выпучились испуганные голубые глаза. Алексея передернуло. Нет. Такие эксперименты он точно ставить не будет.

Даже во снах его мысли неотступно возвращались к Герману, но сколько ни искал – не мог дотянуться. В царстве теней обитали только тени.

Изодрав голени и предплечья об угольные тернии, отчаявшись и выбившись из сил, он едва не позволил черному туману поглотить себя. А когда вырвался, чуть не столкнулся с кем-то. Ослепленный непроглядной ночью, бросился прочь и…

…замер, вдыхая соленый морской воздух. Под ногами качалась скрипучая деревянная палуба. Вокруг расстилалась густая темно-синяя ночь. Звезды горели над головой, теплое море облизывало борта корабля, и в лицо бил терпкий ветер, несущий запах диких трав и далеких костров.

– Вы взяли очень рискованный курс, мой генерал.

Алексей вздрогнул, услышав знакомый голос. Обернулся и обмер. Герман.

Старик сменил излюбленный прусский мундир на легкое французское платье и как ни в чем не бывало опирался на трость под хлопающим парусом. За ним из темноты вырисовывались силуэты других кораблей. Над тихо плещущими волнами покачивались чернильные шары – бесы.

– Если поплывем прямо, непременно попадем в лапы адмирала Нельсона, – черные глаза глядели Алексею за спину. – И он, конечно, нас разобьет.

– Не стоит об этом беспокоиться, – раздался скучающий голос сзади. – Я уже сказал, для меня не составит труда скрыть свои корабли от посторонних глаз. Ты ученый, вот и занимайся своим делом, а мне предоставь мое.

Жизнь не раз сводила Алексея с напыщенными военачальниками, но впервые он слышал, чтобы кто-то говорил так надменно. Он обернулся, но почти ничего не смог разглядеть. Ночь вокруг была жирнее и гуще, чем на остальной палубе – казалось, луна и звезды отказываются проливать свет на худую фигуру говорившего. Только горделивый профиль и выступал из облака тьмы.

– Именно потому, что я ученый, я и говорю вам это, – не унимался Герман. – Я знавал нескольких гершварцев, ни один из них не собрал бы достаточно тьмы, чтобы скрыть хотя бы один корабль. Я из лучших побуждений вас предупреждаю: вы ведете своих людей на смерть.

В черном профиле прорезалась улыбка – тонкая, как лезвие кинжала.

– В этом и состоит твоя ошибка. Я не такой, как другие.

Он еще не договорил, а краски уже отхлынули от мира: исчезла синева моря и ночного неба, выцвела желтизна луны, потухло холодное сияние звезд. Больше не различить было ни силуэтов людей, ни очертаний корабля, ни расплывчатых форм бесов – все слилось в единую черную завесу, окутавшую корабли и море вокруг них. Сквозь эту завесу снова прозвучал холодный голос:

– Посмотрим, как адмирал Нельсон найдет меня теперь.

Алексей не боялся темноты – он проводил в ней больше времени, чем на свету. Но в объятиях этой тьмы его прошибла дрожь. Он будто забрел в чужой двор, охраняемый свирепыми псами, и по низкому рычанию у самого уха понял, что сегодня те спущены с цепи.

Алексей попятился, ощутил под икрой скрипучий корабельный борт и с коротким вскриком перекувыркнулся через него навстречу волнам.

Белый росчерк мелькнул перед глазами, будто крыло бабочки. Он лежал на траве подле уже знакомого юноши-флейтиста и бормотал на сбивчивом немцком:

– Я никогда прежде такого не испытывал, даже подле вашего отца. Ваш свет… Он зовет мою тьму, и с каждым днем они точно сплетаются все прочнее и прочнее. И это так… так правильно. Мы будто играем одну ноту в разных октавах, вы понимаете? Мы будто созданы для того, чтобы звучать вместе.

Смех юноши зазвенел серебряным колокольчиком.

– Мой дорогой друг, даже если бы в мире нашлось еще с полсотни таких же «нот», я не пожелал бы звучать в унисон ни с кем, кроме тебя.

Картинка осыпалась высохшими лепестками белой розы, и Алексей с прерывистым вздохом проснулся.