Продрогший за долгую зиму Петербург понемногу высвобождался из оков льда и снега. Прогулка Алексея взбодрила – он почти почувствовал себя здоровым. В конце концов, не было еще болезни, которую он не перенес бы на ногах.

Александр в туманной серости утра походил на призрака, но когда смеялся, его смех сливался со звоном колоколов. Во дворец вернулись уже после полудня. Там разошлись: Александр – к матери, Алексей – назад в штаб. Нужно было решить что-то с Леном. Отставить его без согласия императора нельзя, но для начала можно выгнать в отпуск…

Лена в штабе не оказалось. Прочие офицеры, ставшие свидетелями утренней сцены, прятали глаза. К ним прибавился Толь, судя по кислому лицу, уже знавший, что произошло. Завидев Алексея, он тоже поднялся:

– Ваше превосходительство, разрешите вас на минуту.

Алексей вышел с ним в коридор. Сухо осведомился:

– Где носит подполковника Лена? В госпиталь бросился после одного тычка?

В лице Толя не дрогнул ни мускул, но глаза сверкнули так, что немудрено было обжечься.

– Он приезжал пару часов назад, но вас не застал.

– Не застал? Чего же он хотел?

«Если передать прошение об отставке, это здорово упрощает дело».

Тихо и вкрадчиво Толь уточнил:

– Он приезжал с пистолетами.

Алексей чуть не расхохотался.

Дуэль? Лену вздумалось вызвать его на дуэль? Вот уж честь!

– Что ж он, не мог пару часов подождать?

– Он уехал почти сразу. – Толь заколебался. – Мне кажется, он мыслил не совсем ясно.

«Да уж конечно, если вздумал вызывать меня на дуэль».

– Пока он не на службе, состояние его рассудка меня не волнует.

– Не сомневаюсь. Но как дворянин вы, уж конечно, не откажетесь принять вызов.

Щенки-аристократы норовят втянуть его в свои ритуальные пляски… Как будто без этого проблем мало. Впрочем, от дуэли он бегать не будет. Поединок даже окажется отдаленно честным: Лен наверняка стреляет лучше, но вряд ли догадается зарядить пистолет освященными пулями, а от простых Алексея защитят бесы.

Но надо разобраться со всем поскорее. Маленькие проблемы следовало душить на корню, а Лен уже вырос в целое дерево.

– Я не просто так это говорю. – Толь был глух к его мыслям. – Поскольку его состояние меня встревожило, я хотел просить вас, чтобы вы отпустили меня на час со службы.

Экий заботливый друг… Чего он боится, интересно? Что Лен напьется и надебоширит на улице?

– Вы думаете найти его дома?

– Да.

– Я поеду с вами.

Толь вскинул брови, но возражать не стал. Добавил только:

– Вам тоже понадобится секундант.

– Найдем кого-нибудь по дороге.

Дуэль. Почему-то мысль о дуэли страшно его веселила. Такая нелепость, и в то же время – это тебе не булыжник, сброшенный исподтишка на голову. Настоящий вызов. И почему нет? Они с Леном оба бароны. Алексей служил в Гатчине, Лен состоял при фельдмаршале в русско-турецкой войне… Формально – оба достойные люди. Но как же это все нелепо…

Лен жил недалеко от дворца. До последнего отрезка улицы, до последней скрипучей ступени, до последней двери, Алексея не оставляло чувство нереальности происходящего. Мертвая тишина в доме этому способствовала.

Когда совсем уже побледневший Толь распахнул дверь и замер на пороге, остатки реальности утекли сквозь пальцы. Лен сидел в кресле в неестественно каменной позе: руки – обвисшие крючья, голова запрокинута так, что кадык торчит стрелой. Сторона лица, повернутая к окну, была бледнее пасмурного неба снаружи. Вторая – кровавое уродство, прикрытое упавшими на лоб светлыми волосами. Кончики прядей намокли и вплелись в засохшую коросту. Под ногами, нацелившись на сапоги, валялся пистолет. Второй мутно поблескивал на столе, придавливая исписанный лист бумаги.

Толь резко прошел вперед. Остановился подле Лена, внимательно вгляделся ему в лицо, точно нужно было еще в чем-то удостоверяться… Алексей подошел к столу и заглянул в бумагу. Куда же без прощальной записки? Успел выцепить слова «оскорбленная гордость требует» и свое имя.

Толь развернулся к нему, почти такой же бледный, как Лен.

– Довольны вы? – он изломано махнул на неподвижное тело. – Вот они – плоды ваших стараний.

Голос Толя скрипел от ненависти, а вот Алексей совсем ничего не чувствовал. Покосился на записку под пистолетом и снова – в горящие злобой синие глаза.

– Теперь ваш черед звать меня на дуэль?

– Будто бы вы того стоите! – Толь яростно тряхнул головой. Рывком приблизился, схватил со стола записку и сунул в карман. – Будьте уверены, император это письмо увидит.

– Мне скрывать нечего, – холодно ответил Алексей.

– Еще бы. Вы этим, должно быть, гордитесь. – окатив его презрительным взглядом, Толь бросился к двери.

У самого порога бросил сквозь сжатые зубы: – Бес проклятый.

На несколько ледяных мгновений Алексей остался наедине с трупом. Ему показалось, угол рта Лена загибается к верху в последней высокомерной усмешке. Вздрогнув, Алексей поспешил прочь.

Толя уже не было, но Алексей его и не искал. Мертвая тишина в качестве единственного спутника его вполне устраивала.

Только на улице он обнаружил, что у него трясутся руки.

Вернуться после такого в штаб и продолжить работать как ни в чем не бывало было сложно, но именно это он и сделал. Толя весь день носило незнамо где, но впервые в жизни Алексею не хотелось выговаривать подчиненному за самовольную отлучку. Он разгребал прошения, игнорируя настороженные взгляды офицеров.

«Бес проклятый».

Небось думают, что он и на них может наброситься. Смешно.

Только весело уже не было. Страшно – тоже, хотя без последствий тут не обойдется. Но до самого вечера Алексей варился в отупляющем чувстве нереальности.

Он видел Лена только этой ночью. Ударил его. Ладонь еще помнила твердую скулу и мягкую, лопнувшую под ударом губу. Лопнувшая губа, и спустя полдня – красно-белое лицо мертвеца. Светлая половина и темная половина. Прямо как маски бесогонок, которых Лен так и не научился принимать всерьез.

Наконец, за ним явился Кутайсов – можно подумать, некого больше послать…

– Ну и делов же вы натворили, Алексей Андреевич! – камердинер сиял, как начищенный колокол, хотя едва поспевал за его размашистым шагом. – Знаете, этого Лена же лично рекомендовал его величеству граф…

– Прекратите трещать! – оборвал его Алексей.

Но Кутайсова сегодня ничто не могло смутить. Понизив голос, он заговорщически сообщил:

– Его величество, кажется, уже и человека на должность военного губернатора подыскал. Еще колеблется, но я думаю, что решится: человек уважаемый, за ним и грех-то один, что с князем Зубовым был чересчур приветлив.

Алексей сбился с шагу.

– Уже?

Это еще ничего не значит. Военный губернатор нужен так и так, он сам об этом твердил. Это еще не значит, что… Это не значит, что… Да и кто, в конце концов, был этот Лен? Никчемный офицеришка и…

Мертвец, сидящий в кресле.

– Уже, уже! И похоже, что достойнейший человек!

Уверен, он всем придется по душе, и особенно – его величеству.

Алексей рывком развернулся, но Кутайсов, смеясь, отпрыгнул. Замер на пятках, точно дразня. Жизнь в нем била ключом – рослый, еще не старый, с горящими темными глазами на казистом лице, он одним своим видом насмехался над тем, что Алексей видел утром.

– Ну бросьте, барон! Уж я с вами на дуэль не пойду – нам и делить-то уже нечего.

«Это мы еще посмотрим».

– Если вы так уверены, что мне нечего терять, – прошипел Алексей, – то я бы на вашем месте поостерегся.

Но Кутайсов только замахал руками. Если уж даже этот перед ним не трусит, дело плохо…

– Вот сразу вы всё в штыки! Я ведь, может, хотел вам что-то предложить с самыми добрыми намерениями.

Алексей бы скорее уверовал в старые немецкие сказки из книжек Германа, чем в добрые намерения этой скотины. Кутайсов наклонился вперед:

– Я ведь мог бы и за вас словечко замолвить. Сами знаете, как его величество ценит мое мнение. Может, вас даже в отставку не отправят.

– А вы так уверены, что отправят? – спросил Алексей насмешливо, хотя внутри у него все сжалось.

Кутайсов многозначительно промолчал. Потом со сладчайшей улыбкой прибавил:

– Мне только и нужно, чтобы вы хорошо попросили. Раз в жизни уважьте бедного брадобрея.

Алексей уставился в его хитро поблескивающие глаза и тут же возненавидел себя за секундное колебание.

– Катитесь к дьяволу, Кутайсов.

Не оборачиваясь, он поспешил к дверям кабинета.

Император стоял у окна, заложив руки за спину. Обернулся не сразу, и с минуту Алексей трепетал, страшась и желая увидеть его лицо. В нем снова проснулся перепуганный мальчишка – тот же, что рыдал в гатчинской церкви. Не выдержав, он позвал:

– Ваше величество?

Император обернулся. Глаза пасмурные, как небо за окном.

– А, вот и ты, – он оглядел Алексея с ног до головы.

Под пристальным взглядом тот вздрогнул. Открыл рот – что-нибудь выдавить в свое оправдание, но не успел.

– Подойди.

Алексей торопливо шагнул вперед. Чего от него ждут? Что он должен? Броситься в ноги и молить о прощении? Получить свою пощечину? По спине взбирался липкий страх. Голос паники вырвался на свободу, шепча угрозы, предупреждения и проклятья. Впервые Алексей подумал о небесном свете, текущем в жилах его величества, не как о благословении, а как о естественном хищнике, способном выжечь его дотла.

Император протянул руку. Алексей отшатнулся.

Кривая улыбка полоснула, как нож.

– Ты что же, меня боишься?

Щеки обжигающе вспыхнули.

– Нет! Нет, ваше величество, я просто…

Он сбился, втянул голову в плечи. И уже не сопротивлялся, когда тонкие пальцы коснулись его щеки.

Вспышка.

Миг назад он боялся этого прикосновения, теперь – мечтал, чтобы оно никогда не кончалось. Но оно, конечно, кончилось – все кончается, всему есть предел.

Комната покачнулась. Алексей ухватился за край стола, но гладкое дерево выскользнуло из обмякших пальцев. С судорожным охом он завалился на пол да так и замер, нелепо растянувшись на ковре и беспомощно глядя на застывшего над ним императора.

– Так это правда. Я надеялся, что Екатерина Ивановна преувеличивает.

Голову точно ватой набили, но Алексей сумел ею помотать.

– Ваше величество, я в порядке. Это только потому, что я целую ночь…

– Не лги мне! – рявкнул император с неожиданной, оглушительной яростью. – Не смей мне лгать, слышишь? От тебя я не желаю слышать ничего, кроме правды! Лжецов и так хватает!

Алексей вжался в пол.

– Простите меня, ваше величество, я только…

– Ты не в состоянии продолжать службу, – обрубил император. – Герман говорил, что такое может случиться, но чтобы так скоро…

Алексей встрепенулся:

– Герман? Что говорил Герман?

– Что если жечь тьму без перерыва, можно привязаться к ней, как к опиуму. И так же верно, как опиум, она разрушит твое тело. Ты должен был раньше дать мне знать, что не можешь без нее обходиться! Видел бы ты себя сейчас…

Алексей попытался подняться, но не смог – ноги отказывались держать. Император взглянул с жалостью, и эта жалость была хуже гнева.

– Это все равно, – замотал головой Алексей. – Да, я не могу без нее обходиться, ну и что же? Мне ведь для того и даны эти силы, чтобы их использовать. Я могу и дальше…

– Нет, не можешь! – даже сквозь марево Алексей видел, что император стремительно теряет терпение. – Довольно уже того, что есть. Хватит с тебя Петербурга, дослужился.

Его обуял такой ужас, что даже зрение на миг прояснилось.

– Вы меня высылаете?

Это не может быть наяву, это должен быть очередной кошмар…

Император фыркнул.

– Я отправляю вас в ваше имение, барон Аракчеев. В столице слишком скверный климат, скверные угрозы и о вас ходят слишком скверные слухи. Здесь вы здоровье никогда не поправите.

Да на кой черт ему это здоровье, если он не сможет… Если его отправляют восвояси, как какого-то…

– Ну что ты смотришь? Можно подумать, я тебя в Сибирь высылаю! До твоего Грузино день-два езды, я выведу тебя в отставку в чине генерал-лейтенанта, тут уж никто не скажет, будто с позором уволили.

Можно подумать, его чины волнуют!

– Но ведь город…

– Обойдется как-нибудь без тебя.

Алексею не хватало дыхания. Он снова попытался подняться, даже сумел встать на одно колено, но комната закружилась так, что пришлось подставлять ладони, чтобы не растянуться навзничь. Как же он ненавидел свое предательское тело…

– Но у вас нет второго Темного, – прошептал Алексей. Вскинул гудящую голову, тщетно пытаясь разглядеть хоть что-то средь отсветов мерцающей дурноты. – Неужели я вам больше не нужен?

Нелидова наверняка возмутилась бы тому, как напрочь отсутствует у него гордость, и была бы права – так же, как выкрикнув Александру те слова про удавку и сапоги. Если бы это могло помочь, Алексей уже валялся бы у его величества в ногах, вернее, он и так валялся, только ничего добровольного в этом не было. Но…

«Это – самый ценный дар, который судьба могла швырнуть к моим ногам».

Он говорил это, он ведь это говорил!

– Именно поэтому ты и едешь в Грузино, – лицо императора выступило из тумана – он опустился на колени. Может, думал, так слова дойдут вернее. – Будешь спать по ночам, питаться как следует, дышать деревенским воздухом и, насколько возможно, не подпускать к себе бесов. Это приказ твоего императора. И только посмей заикнуться про возвращение на службу, прежде чем поправишься. Понял ты меня?

Слабая, трепещущая и невыносимо далекая – но это была надежда. Если проклятое тело прекратит разваливаться…

Алексей сглотнул.

– Да, ваше величество. Но вы пошлете за мной, если… если станет ясно, что разлом вот-вот откроется?

Император хохотнул, сухо и горько.

– Чтобы ты погиб вместе с этим проклятым городом и всеми нами? Да ты, я смотрю, любишь тонущие корабли не меньше моего, – он вздохнул. – Разумеется, я за тобой пошлю. Погибать – так хоть с преданными людьми под боком. Попробуй-ка встать.

Миг назад Алексей на четвереньках-то с трудом удерживался, но приказ вдохнул в него вторую жизнь. Прорываясь сквозь загустевший воздух, он встал.

– Ну слава богу, не совсем еще пропал. Карета ждет на площади. Нужные вещи потом затребуешь письмом. Я хочу, чтобы ты выехал сейчас, прежде чем история с твоим подполковником облетит весь город и кто-нибудь еще потребует твоей крови. Иди.

На площади и правда ждала карета, но не только она. На сырых камнях, кутаясь в черно-белый плащ, стояла Нелидова. Алексей не знал, хочет ли с ней говорить, даже если это их последний разговор. Он мог сказать слишком многое и слишком многое – сказать не мог.

Алексей отпустил караульного, помогавшего ему добраться до дверей. Доковылял до кареты, привалился к деревянной стенке. Уставился на Нелидову. Та уставилась в ответ.

– А я-то надеялась, вы броситесь на меня с кулаками.

– Я сейчас могу броситься только лицом об землю, – Алексей скривился. – Вы же не ждете, что я стану вас благодарить?

– От вас дождешься! – она вздернула нос. – И с чего вы взяли, что я это ради вас делаю? Может, я не за вас вовсе волнуюсь, а только за совесть бедного Павла Петровича.

– А на мосту? – вырвалось у Алексея. – Тоже ради его совести?

Нелидова в притворном ужасе прикрыла рот ладонью.

– Что я вижу? У кого-то шестеренки в голове закрутились? Смотрите, не надумайте себе всякого.

– Это чего, например?

Нелидова хмыкнула.

– Ну вот, а я почти решила, что отставка уже оказывает на вас чудотворное воздействие. Но нет, все такой же чурбан. Учить и учить, – она подобрала полы плаща и присела в подобии реверанса. – Ну, прощайте. Не говорю «до свидания», потому что не верю, что вы не помрете от беспокойства из-за мыслей, что кто-то тут делает вашу работу не так идеально, как вы. Но было приятно вас знать, барон.

«А ведь мы поменялись местами. Только теперь меня отправляют прочь и черт знает на сколько».

А у него даже не было секретов, которые он мог пообещать раскрыть при следующей встрече. Наверное, не было.

Алексей заглянул в блестящие глаза Нелидовой и отдал честь.

– Я думаю, с частью моей работы вы как-нибудь да справитесь.

– Ну что за человек! – она топнула ногой, брызнув водой из лужи. И тоже отдала честь.

Минуту назад Алексей сгибался под тяжестью собственной участи. Сейчас – вдруг сделался странно легким. Нелидова улыбнулась.

– Ага, так-то лучше. Ну все, прощайте. Если все-таки вернетесь, я, так и быть, свожу вас в театр. Ого, да кто это к нам бежит?

Алексей скосил взгляд. К ним, шумно шлепая по лужам, спешил Александр.

– Явился-таки… Ну, не буду мешать прощанию с вашим заботливым другом. Не забудьте еще раз ему сказать, как превосходно вы себя чувствуете, – Нелидова подмигнула и была такова.

Ну что за невыносимое существо…

Потом перед ним вырос запыхавшийся Александр.

– Ты правда собрался уехать, не попрощавшись со мной?

– Его величество гонит меня со всей возможной поспешностью.

– Может, боится передумать, – Александр слабо улыбнулся. – Здесь на тебе столько всего держится, что это и правда рыцарский поступок. Вот я бы тебя отослать не смог.

Умел же он всегда выбрать слова, чтобы в груди разливалось тепло.

– Я должен ехать, – не только потому, что таков был приказ. Алексей чувствовал: еще немного, и он лишится сознания. – Вы будете иногда мне писать?

– Да я тебе покоя не дам своими письмами.

Александр вздохнул. Шагнул вперед и быстро его обнял. Шепнул в самое ухо:

– Возвращайся скорее. Без тебя тут будет совсем тревожно.

Алексей неловко похлопал его по спине. Роящиеся перед глазами разноцветные пятна здорово портили момент.

Александр отступил, снова улыбнулся, но как-то грустно. И, не дожидаясь, пока Алексей заберется в карету, зашагал прочь.

Когда карета остановилась в последний раз, день подходил к концу. Разбуженный окриком кучера, Алексей разлепил глаза. После стольких бессонных ночей он, кажется, и целую неделю мог бы проспать в трясущемся коробе.

Алексей кое-как выкарабкался наружу и замер, щурясь от солнца. Приметил рядом небольшой холм и, разминая скрипящие суставы, взобрался на него. Шумно выдохнул. Огляделся, знакомясь со своей новой вотчиной.

Усадьба старенькая, но светлая. Нужно перестраивать, этим он еще займется. И деревнями в округе – у него ведь теперь две тысячи душ, за которые он в ответе. Пока что крестьянские поселения представляли собой жалкое зрелище: сплошь кривые домишки, покосившиеся ворота, заросшие бурьяном дворы и никакущие дороги. Все здесь придется доводить до ума.

Придется? Нет, плохое слово. В груди уже горело жадное нетерпение – бросить себя в работу и все, все исправить, выровнять и устроить как следует. Он проложит приличные дороги, перестроит дома, придумает и установит везде и для всего правильный порядок, весь уклад переменит! Возведет новую усадьбу, разобьет сад, может, построит новую церковь или башню вон на том холме, чтобы всю округу обозревать. И откроет школу для крестьянских детей, и соорудит небольшой госпиталь, и…

На западе зажигался персиковый закат, теплый и радостный. Сегодня он не был сигналом к выступлению в ночной патруль, не знаменовал начало бессонной ночи за бумагами. На столе не ждала кипа нерассмотренных прошений – его вообще еще ничего не ждало.

Меж редких пятен талого снега торчала молодая трава. Деревья покачивали тонкими веточками с проклевывающимися почками. В окнах усадьбы зажегся свет. Интересно, предупредили ли слуг о приезде хозяина?

Влажный весенний ветер встрепал ему волосы, и Алексею вдруг показалось, что он снова – пятилетний мальчишка, и все, что было, – длинный лихорадочный сон, от которого он, наконец, очнулся. Петербург с его мрачными улицами и мрачным будущим сделался далекой темной сказкой из пыльного сборника о нечисти. И даже сладкое забвение царского огня казалось холодным и резким рядом с этим нежным беззаботным закатом.

Алексей прикрыл рот рукой и чистой, незамазанной черным ладонью почувствовал улыбку. Он снова был дома.